— Собаки не могли его испугать. Он мертвого колдуна не испугался, а тот из гроба встал и... — Настасья разрыдалась, упав лицом на грудь своего спасителя.
Аверкий нерешительно положил ладонь ей на голову, погладил встрепанные волосы. Он думал о том, что брошенной в ночной тундре юной девице примерещился смертный ужас — и немудрено, когда рядом к тому же гроб с мертвым лопским колдуном, а вокруг бродит медведь.
— А где собаки? — Девушка перестала вздрагивать от слез и стыдливо отстранилась.
— Гонят ведьму и душегубицу. Лопские собаки хорошо берут след. Она не уйдет, мои стрельцы схватят ее и привезут. Сильно она напугала тебя?
Настасья потупилась и храбро покачала головой, отвергая ушедшие страхи. Аверкий сам не замечал, как пристально и с улыбкой рассматривает девицу.
Оба вдруг ощутили запах горелого мяса. Палицын посмотрел, что делается у костра, и сорвался с места.
— Какого лешего?! — налетел он на двух лопарей, сидевших у огня.
Между ними лежал мертвец, располосованный медвежьими когтями и засунутый голыми ногами в костер.
— Надо яммию пятки жарить, чтоб ходить не мог, — невозмутимо объяснила крещеная лопь. — Потом положить носом в землю, накрыть кересью и навалить камни. Тогда не будет вставать.
— Талла хорошо порвал яммия, однако мало. Таллу послал Трифон.
— Медведя? — озадаченно переспросил Палицын.
— Этот медведь один раз пришел в маныстарь, залез в хлебню и портил тесто. Трифон его наказал, высек таллу. Талла стал послушный Трифону...
Ночь неспешно катилась к рассвету. Монастырские лопари безмятежно поджаривали мертвого колдуна. Стрелец Гришка Черлень храпел, как бегущий олень. У другого костра, поодаль, воинский голова Палицын сторожил девичий бессонный покой, что-то тихо и не очень связно рассказывая.
Под утро вернулась погоня из четверых стрельцов, лопаря-опаса и виновато поскуливающих собак. След нойды привел их к речке, лежавшей поперек пути, и там оборвался.
11
Осень на Печенге наступала стремительно. Разномастные птичьи стада покинули береговые скалы. Мглистое небо завешивало пеленой дождя морскую губу, которую все чаще лохматил и вздыбливал северный ветер. Причалы в Трифоновом заливе опустели, торговое поселение безлюдело: иноземцы уплыли в свою сторону, работный люд потянулся в Колу, монастырские возвращались на Княжуху и в погосты, ставленные Трифоновой обителью по берегам Варяжского залива.
Оставались только редкие немецкие купцы, решившиеся зимовать на Печенге для обустройства своих торговых дел.
В один из дождливых дней с карбаса у причала сошел человек, с головой укрытый кожаным плащом. По размокшим грязям он дошагал до немецкого гостиного дома и забарабанил кулаком в дверь. Слуга из русских впустил его, провел на второй ярус хором, к жилым клетям, которые занимал прикащик Истратов.
— Ну, здоров будь, Михайло Лукич. Принимай, что ли, гостя.
Воинский голова Палицын сбросил мокрый плащ на руки слуге и перешагнул через порог.
— Не ожидал, — сумрачно проговорил хозяин, придя в себя от изумления. — Проходи, коли пришел.
Усевшись в разных концах горницы, они настороженно и неприветливо изучали друг друга.
— Ну так вот, Михайло Лукич, — хмуро заговорил Аверкий. — Зла я тебе никакого не сделал и впредь не сделаю. А что до твоей вражды ко мне, так это пустое. Крови твоей родни на мне нет. Да и не такой я злодей, как ты себе мнишь. А пришел я просить отдать за меня твою дочь, Настасью Михайловну...
Истратов поднялся с лавки, вспыхнув лицом и взором.
— Вижу, ты не в своем уме, господин Палицын. Спаси тебя Бог, конечно, за дочь, что вырвал ее из рук лопской ведьмы. Но в жены Настену тебе отдать?.. Единственную дочь, которую от кромешного зверья уберег... тебе, опричному разбойнику!..
Аверкий тоже уязвленно вскочил.
— А за немца-еретика, торгового мужика — лучше?! Чтоб там, в немцах, душу свою погубила?! Нет на Руси такого закона — девиц за иноверцев отдавать. Сам разбойником станешь, если сотворишь такое дело!
— Неужто так люба тебе моя дочь? — усмехнулся Истратов, садясь. — Приданого-то за ней ни полушки нету. И позору не боишься? Кто я при тебе буду — приживал безвестный? Тяглец посадский или казак беспортошный? Немцы меня при таком повороте погонят, а служилая честь нынче не про нас, беглых. Поруха и твоей чести будет, что жену неведомого рода взял.
— Вдовый я, — сказал Аверкий, тоже успокоясь. — Не тот разряд, чтоб родню жены себе по вкусу подбирать. К тому ж... и ей благостного житья обещать не могу. Опричных царский топор так же ласкает, как земских. Сам, может, под государевым гневом хожу.
— Это как так — может? — насторожился Истратов.
— Слух сюда доходил, — туманно выразился Палицын. — Верю, что ложный, раз доныне не подтвердился. Но обещать твердо, что впредь от царской опалы уберегусь, не могу. Уповаю лишь на Божью милость.
— Вот как... — Истратов задумчиво пустил пятерню в бороду.
Аверкий ждал, пока не истощилось молодое терпение.
— Ну так что ответишь, Михайло Лукич?
