— Неисполненное намерение не во грех идет, а в победу. Я же тебя другим укорю. Отчего не передал мне словесное завещанье блаженного отца Феодорита? Про то, что он велел ставить в свое поминанье Успенскую церковь, отчего не сказал?
— Запамятовал, — повинился Аверкий и встревожился: — С Соловца кто приплыл? Какие вести?
— Феодорит приходил, — печально покачал головой Трифон. — Прощался со мной. Погребли его в каменном соловецком соборе.
Аверкий, как выловленная рыба, беззвучно открывал и закрывал рот. Придя в себя, полез в кошель на поясе. Выложил на стол золотую гривну в бархатной тряпице.
— Еще он велел, отче, отдать тебе это.
Трифон развернул тряпицу. Мельком взглянул на гривну с цепью, снова накрыл бархатом и впился в него очами.
— Легко отдаешь? Без сожаления?
Аверкий лишь пожал плечами на странный вопрос.
— Ворожейный амулет. Деда им сгубили. Мне не надобен. Зачем взял его с собой из дому, не знаю. Пусть бы сгорел в пожаре вместе со всем...
— В огонь, — задумчиво покивал Трифон.
Он позвал келейника, отдал бархатный сверток и наказал отнести в кузню, переплавить в слиток. Затем повел совсем другой разговор.
— Рассказывал ли тебе отец или дядька его, чудовский келарь, про то, что Афанасий Палицын имел некогда невесту в Колмогорах, еще до твоей бабки?
Аверкий таких семейных преданий не слыхал.
— Она была дочь колмогорского боярского сына Акинфия Истратова. Я недолгое время служил под его началом. У этого Акинфия был еще сынок-младенец, поскребыш Лука. А тот Истратов, который у тебя под замком сидит, отпрыск Луки.
— Уже не сидит, — оборвал игумена Палицын. — Выпустил я его. Велел впредь не дурить и от опричных подалее держаться. А родословие его мне ни к чему. Что было, то быльем поросло, чего не было, то небылицей стало.
— Хорошо, что выпустил, — одобрил Трифон. — А дочь его, девицу, не видел ли? Как две капли воды на бабку похожа...
— Мало ль здесь девиц, — Аверкий досадовал на игумена за ненужные речи, — всех не узришь. Да и на что мне? Жену, живьем сгоревшую, три месяца как в землю закопали...
— Рабу Божью Федосью в алтаре и на панихидах поминаем. А девицу спасать надобно от жениха, отцом ей навязанного. Иноземцу люторской веры отдать родную кровь хочет.
— Ну так я его заново под стражу возьму, чтоб девку не бесчестил. Могу и в Колмогоры отправить, к приказным. — Палицын не понимал, чего добивается своими намеками Трифон, и начинал закипать.
— А девица сиротой жить будет?
— Возьмет кто замуж. Родовой чести ей уж все равно не видать, за тяглеца пойдет, либо купчина просватает. Что ты от меня хочешь, старче?!
Трифон ушел в молельный угол, постоял под иконами, но не в молитве, а в глубоком раздумье.
— Конечно, годы назад не повернешь. И ты не Афанасий, и она не Алена Акинфиевна... Но если уж так сложилось, то и жениться на ней тебе!
Аверкий, остолбенев, долго не находил слов. Наконец его прорвало:
— Ты, отче, в свахи ли подался?!
Он побежал вон из кельи, гневно хлопнул дверью.
* * *
Известие об убийстве кузнеца всполошило все печенгское население.
Тревогу поднял подмастерье, обнаружив в кузне у раскаленного очага мертвое тело с торчащим в груди ножом. Тотчас дали знать игумену, послали за воинским головой. Подмастерье же провел первый сыск на месте и изложил Палицыну свои догадки: врагов у Акима Храпка не было, зато из кузницы пропал золотой амулет с цепью, присланный игуменом на переливку.
— Точно ли пропал? Может, кузнец успел переплавить?
— Я везде смотрел, — божился парень, — нету ни в тиглях, нигде.
— А сам где был, когда его убивали? — холодно и недоверчиво вел допрос Палицын. — Может, ты и есть тать-душегуб?
— Ей-богу не вру. — Парня перекосило. — Горододел Селиверст топоры заказывал, я плотнику нынче готовые отвозил, чтоб на топорища ставил.
Аверкий склонился над трупом и осторожно извлек из тела нож — широкий охотничий клинок, на кожаной обмотке рукояти иглой выжжены рисунки.
— Лопский, — определил подмастерье. Двое монастырских работников подтвердили: — Лопины так разрисовывают.
Снова оглядев место разбоя, Палицын заметил блеск у ворот кузни. Он выковырнул втоптанное в землю серебряное украшение, показал монастырским.
— Позавчерась девица приходила, — почесал в затылке помощник кузнеца, — просила выправить. Заклепки там были поломатые, на обеих серьгах. Аким-то по златокузни умелец был, выправил. А где ж вторая?
Парная серьга не нашлась. Тем временем пришел игумен Трифон, принес вести: работники на мельнице видели, как со стороны кузни вдоль реки заполошно бежали две молодайки. Одна, лопарка, тянула за собой другую, русскую или поморку, а та с перепугу все норовила запнуться и упасть.
— Имя той девицы, что приносила серьги? — Палицын обернулся к подмастерью.
— Ист... — Парень икнул. — Истратова Настька. Отец ейный у немчинов торговым прикащиком.
— Пришла забрать готовую работу и увидела убийцу, — озадаченно предположил игумен. — А лопарка?.. Испугались обе и побежали. Почему не кричали, не звали на помощь?
— Потому что лопарка и убила, — уверенно сказал Аверкий. — Она украла гривну.
