Уже в Новгороде ямской гоньбой из Поморья получили новую бедственную весть о разбое на Печенге. Гибель Трифонова монастыря, одного из крупнейших на севере, державной опоры на краю холодного океана, больно уязвила царя. Свеев должно было примерно наказать. После ливонской войны они мнят московское царство ослабевшим и безвольным, грезят откусить от него корельские и поморские земли. Не только их не получат, но и тех русских городов, которые уже навечно числят своими, лишатся! Бог поможет одолеть нечестивых.
Войско в тяжкой силе выступило из Новгорода во второй половине января. Через несколько дней осадили крепость Ям и внедолгую сломили сопротивление сидевших там свеев. Вскоре были уже под Ивангородом и Ругодивом. Развернули осадное кольцо, подкатили под стены бомбарды. По округе распустила огненную войну татарская конница.
Воеводы, командовавшие полками, растолковали государю, что с этими крепостями столь же легко, как с Ямом, не справиться и на скорое взятие нельзя рассчитывать. Нельзя так нельзя. Вверив все предприятие Божию промыслу, Федор занялся тем, что хорошо умел и чем единственно мог быть полезен на войне — молитвой.
Под невыносимый пушечный гром в совершенном одиночестве стоял на коленях перед походной божницей в своем шатре и просил, чтоб ему исправить и довершить то дело, которое начал, но с которым не справился батюшка, — одолеть свеев, вернуть русских людей вместе с землями в свое отечество, утвердить Русь на Варяжском море.
Утомившись, ложился ненадолго. Отдохнув, продолжал. Редко кто тревожил. Война шла своим чередом, в свейских укреплениях продалбливали пушками бреши.
На второй день пальбы у царского ложа появился старец в монашьем облачении, седой, высокий и крепкий, с начальственным посохом.
— Вставай-ка, царь-государь. Оплошно твои слуги поставили шатер.
Федор, очнувшись от дремы, поднялся на ложе и удивленно рассмотрел непонятного гостя. Вблизи и монастырей-то не было, а в шатер бы и не пустили запросто так неведомо кого. По крайности, разбудили бы и оповестили.
— Кто ты, отче? — Он нимало не встревожился и не рассердился на тех, кто должен был сторожить его покой.
— Запамятовал ты меня, государь. Ведь мы с тобой видались в Москве, когда ты еще юн был. Ферезею с орлами со своего плеча мне подарил, чтоб ее на ризу переделать.
— Помню про дареную ферезею, — кивнул Федор. — Только ведь я ее блаженному Трифону, игумену печенгскому, в дар отдал. А он семь лет как Богу преставился.
— А ты приглядись-ка, царь-государь. Не он ли — я?
Федор встал во весь свой небольшой рост и оказался старцу едва по плечи. Всмотрелся в него внимательными, близко посаженными очами.
— Впрямь ли ты Трифон, отче?! — затрепетал, узнавши. Хотел было коснуться его, но не решился. Виновато потупился. — А обитель твою я не уберег. Разорили ее каянцы. Из всех богомольцев, которых ты собрал в ней, души мечом исторгли.
— Знаю. Сам все те души встретил и собрал. Со мною они теперь. Не печалься. Надобно было сему исполниться.
— А я ведь, отче, не велел твой монастырь на прежнем месте из пепла подымать. Опасное для иноков то место. Пускай лучше в Коле отстроят, в остроге, так-то надежнее. Укоришь меня за это?
Федор поднял на старца ищущий, взволнованный взор.
— Не печалься, — повторил тот. — Господь не оставит жезла нечестивых на святом месте. А место то свято отныне. Обитель там в свое время встанет, новые богомольцы соберутся... Дай-ка мне свою руку, царь-государь. Слишком близко твой шатер к вражеским пушкам поставили.
Федор не без трепета подал преподобному руку и ощутил его живое теплое касание. Вслед за гостем он вышел из шатра. Четверо рынд с топориками наперевес, стоявшие по обе стороны входа, словно и не заметили старца. Федор не успел оглянуться на сторожей, как уже очутился в десятке шагов от них. Трифон отпустил его. В тот же миг прилетевшее со свистом ядро пробило шатер и с грохотом обрушилось внутри. Поднялись ужасные крики, перед глазами Федора все замельтешило, забегало — рынды, ближние бояре, шурин, конюший Борис Годунов с перекошенным лицом, молодой Мстиславский, старый Хворостинин, прочие воеводы. Кто-то, не узнав царя, толкнул его в страшном заполохе, и Федор не устоял, сел в снег.
Он оглянулся и не увидел старца. Тот, сделав свое дело, пропал. На душе у царя было тепло, покойно. Немного удивленно он смотрел на мятущихся вокруг людей и не мог понять, отчего они так сильно напуганы и без умолку кричат.
Наконец-то, когда выяснилось, что шатер пуст и ядро не убило царя, его заметили. Подняли с сугроба, снова кричали, перебивая друг дружку. Пережитый страх на лицах мешался с радостью о спасенном государе. Борис, слишком громкий от волнения, проорал над самым ухом, что свейское ядро ударило прямо в царское ложе.
Федор лишь улыбался, как блаженный...
4
