Огромный кус льда с глухим скрежетом пополз вдоль борта карбаса, но пропороть двойную дощатую шубу суденка не смог. Навалившись втроем, корабельные мужики отпихнули его веслами. На сотню или поболее саженей вперед море было чисто ото льда, а дальше на черной студеной воде громоздились белые плавучие торосы. Если кормщик не найдет разводья меж ними или обходного пути, придется снова выпрыгивать на лед, впрягаться в гужи, тащить карбас тягловой силой — для того и приделаны к его днищу полозья.
Невысокое еще солнце начала весны уже весело пригревало, выбивало из медного креста на верхушке щёглы жгучее для глаз сияние. Монастырский торосный карбас шел из Сумской волости на Соловецкий остров. Рано было для плаваний, опасно, но соловецкие кормщики порой и в самую зимнюю мглу могли исхитриться и вывести лодейку в море — до матерого берега или, напротив, с большой земли до островов, если требовала какая-либо нужда.
В этот раз нужда была особая. Воеводе Колтовскому не терпелось повестить соловецкому игумену об исходе новой войны со свеями. Отрезанный на долгую зиму от Руси, монастырь еще не знал ни о разорении на Печенге и вражьем приступе к Коле, ни о походе царской рати под Ругодив, ни о том, что подписано перемирие на год. Государь Федор Иванович забрал у свеев обратно три русские крепости — Ям, Ивангород и Копорье. Ругодив взять не удалось, но и войну пока ни одна из сторон не считала оконченной.
Требовалось также спешно сообщить настоятелю, что нужно не откладывая дела усиливать защиту Кольского острога людьми, пушечным и пищальным нарядом, пороховым зельем и прочим необходимым. Довольствование воинских отрядов, стороживших Поморье, было возложено на Соловецкую обитель, а на Мурмане ратных людей содержал со своих вотчин Печенгский монастырь. Теперь, пока он не восстановится, воинская помощь Коле будет лежать добавочной тяготой на Соловках.
На том же карбасе к островам отправился опальный Аверкий Палицын. Еще в январе в Колу пришел царский указ, определивший ему новое место для ссылки и монашеского пострига — Соловки. Приставы доставили его в Сумской острог, к воеводе Колтовскому и, измаявшись ждать, напросились на первую же посудину, плывшую в море.
— Ну а сам-то ты царя видал?
Молодой соловецкий послушник, возвращавшийся в обитель после зимовья, явил простодушное любопытство, расспрашивая ссыльного о московских порядках.
— Видал, — грустно усмехнулся Палицын.
— Бают-де он головой скорбен. Не сам будто правит, а боярин Годунов его умом водит. Господи, помилуй мя грешного. Как же он во главе рати-то на войне очутилси да на скору руку отвоевал, что родитель-то еговый, грозный и сильный царь, потерял?
— А ты вранью-то про царя не верь, — сказал Аверкий. — Не хитрый он, злой отцовой премудростью не наделен, зато богомольный. А головой скорбны те, кто слухи поганые распускает.
— Ишь ты-ы, — задумался послушник.
Карбас, идя вдоль границы льдов, выплыл на широкое разводье. Кормщик, перекрестясь, повел судно меж торосов.
— А скажи-ка, — обратился Палицын к послушнику, — не думают ли игумен ваш с соборными старцами просить царя, чтоб перевезти им в монастырь из Твери гроб с костями Филиппа-митрополита?
— Откуда знашь-то? — сильно удивился парень. — У нас-то бают, на Москве уж забыли про Филиппа-то. Покуда грозный царь Иван державой правил, о том и сказать было неможно. В монастыре братия по Филиппе молится. При новом-то царе игумен благословлял иных братий на тайное хожденье в Тверь, до Отроч монастыря. Тамошни чернецы Филиппову могилу почитают. Будто бы и чудеса от нее исходят. Да чтоб мощи-то святого обрести, про то и помянуть боязно. Игумен со старцами помышляют промеж себя, братии о том ведомо, да ведь как за дело-то взяться?..
— Теперь самое время царя просить о Филиппе, — размышлял Аверкий вслух. — Свеев побили и наказали. Земли свои с православными людьми вернули. На радостях-то государь не откажет отдать Филипповы кости туда, где им надо лежать.
— Наверно знашь? — воодушевился парень.
— Верней не бывает. — Палицын погрузился в воспоминания.
Послушник истолковал его печально-задумчивый вид на свой лад и попытался утешить:
— А о Трифонове монастыре не скорби. Крепость-то твоя что, руками строена, руками и сгублена. А дух-то намоленный не сойдет с места. Не крепостями, чай, Русь-то держится. Не велено обитель на старом месте ставить — дак чего ж? Рази Трифон оттуда уйдет? Трифон там хозяин, иного не будет, ни свейского, ни норвецкого. А нонче у него и своя дружина в сотню душ.
— Где-то я уже слышал это... — пробормотал Аверкий.
