— Про замысел твой, — сказал наконец, — надо великому князю отписать. Острог на береговых камнях и скалах ставить — труд немалый. Серебра потребует вдоволь. У государя же Василия Ивановича два года как иная забота, и серебро московское на эту заботу течет рекой. Смоленск мы нынче берем, Митро... — Палицын махнул рукой. — Об это лето великий князь в третий раз повел войско на осаду. Упорен государь, непременно хочет у Литвы отнять сей достославный русский град. Раньше осени с войны не вернется. А у меня срок тиунства к тому времени истечет. Ну да не беда. Оставит князь еще на год — отпишу ему. Вернет в Москву — на словах обскажу. Дело-то впрямь нужное.
— А у меня еще одно такое ж. Смотри, дядька.
Митрий сдвинул на столе блюда и чаши, задрал скатерть. Обмакивая палец в алый клюквенный морс, стал рисовать берега Студеного и Мурманского морей. Звериной мордой с тупым рылом вытянулся Мурманский Нос — огромный полуостров, разделивший два моря. В глотке у этого зверя была Кандалакша, а там, где должны быть уши, Хабаров вывел два маленьких завитка.
— Тут Варяжский залив, — показал между ними. — Дань мы берем с кочевых лопарей до самого норвецкого Тромса. — Палец ушел далеко на загривок зверя. Потом вернулся почти к пасти: — Мурмане доходят за данью досюда. А здесь, — Митрий ткнул в дальний завиток-ухо у Варяжского залива, — они давно когда-то поставили свою крепостицу Вардегус. И чинят нашим даньщикам пакости. А ведь не по праву они ее там поставили. Еще Новгород встарь с мурманами договор заключил, чтоб на двоеданной земле крепости не возводить.
— Стервятники, — задумчиво покивал Палицын.
Палец ватажного головы чуть переместился и встал пониже «ушей»-полуостровков.
— Лет полста назад где-то тут новгородский воевода кореляк Валит разбил отряд мурман. Поставил на берегу свою крепость, из валунов. Жил в ней недолго, ушел на Русь. Я был там прошлым летом. Обитают в Валитовом городище с десяток русских чернецов, откуда взялись — бес их знает. — Хабаров горячился. — Я, Иван Никитич, так мыслю. Отшельников надо прочь выселить, пускай другое место ищут. Городище укрепить, расширить, заселить караульными служильцами, чтоб менялись раз в полгода, как в Пустозерске. Будет нам заслон от норвецкого Вардегуса.
Палицын медленно цедил из ковша мед.
— И об этом извещу государя, — пообещал, отставив ковш. — Но ты, Митрий... пустынников все же не обидь. Монахи-то, может, пограничье крепче держат, чем крепостица с воинским отрядом. Вестимо, и крепостица в свой срок не лишней будет...
— Кой толк, дядька, от чернецов?! — раздраженно вскинулся Хабаров. — Подрясниками они, что ли, мурманов отобьют?
— Знаю, знаю твою обиду на монахов, Трошка. Отец твой иеромонах Досифей в великой схиме помер, Царство ему Небесное. — Палицын перекрестился. — А монахи хоть и Божьи люди, да дело государево делают в нехоженых землях. Варяги обращают дикие племена в свою латынскую веру и уж одним тем налагают на них свою руку. А наши чернецы-русачки в лопских пустынях истинным крещением приведут под государеву руку ту лопь мурманскую...
— Лопляне не примут креста, — убежденно перебил его Хабаров.
— Отчего думаешь?
— Знаю.
— Бесовство в них глубоко сидит, — согласился тиун, — то верно. Но пошлет же Господь и этому жалкому племени подвижников, вроде пермского епископа Стефана. Пермь вот тоже непросто крестилась. Ан теперь и крещеная, и с Русью сросшаяся...
— Пойду я, дядька. — Ватажный голова, вставши, с шумом двинул скамью, на которой сидел.
Палицын вздохнул. Тоже поднялся.
— Дикий ты, Трошка. Как был божедурье, так и остался... Ступай, и Бог с тобой.
Уже в двери Хабаров обернулся, будто забыл что. Вытолкнул холопа, прислуживавшего в трапезной и попавшего под руку.
— Ты, Иван Никитич, прости. Хоть ты меня и пригрел когда-то в своем доме, и поил-кормил, и на ноги поставил... Да только Афоньке твоему придется со мной поспорить за дочку Акинфия Истратова.
— Чего ж спорить? — удивленно сморгнул Палицын. — С Истратовым мы давно сошлись согласием.
— Девицу саму забыли спросить, — усмехнулся служилец. — Она-то себя не даст на веревке, как козу, под венец тащить. Нравная у Акинфия дочка.
Тиун подошел ближе.
— Ты ври да не завирайся, Митро... тьфу ты... Митрий Данилыч. Когда это кто девиц на выданье спрашивал... У них и ума еще нет, чтоб выбирать.
— Ума, может, и нет. Зато есть то, без чего девке зазорно под венец да на брачное ложе идти. А уж как и с кем это потерять, она найдет.
Палицын рванулся к нему, но вместо щегольской ферязи схватил воздух.
— Стой, михрютка!.. Вернись, Трошка-паскудник...
— Прощай, дядька! — донеслось из сеней.
Иван Никитич тяжело осел на лавку, задыхаясь и выдирая пуговицы из петель опашня на груди.
4
С посадской широкой улицы выехала за крайние дворы телега, крытая дерюгой. Скрипела ось, плетущийся конь мотал головой и хвостом, сгоняя гнус. Отрок-возница тянул себе под нос поморскую быль-старину про могучего и славного богатыря новгородского разудалого Василья Буслаевича.
Под дерюгой чихнуло раз и другой. Раздался придушенный голос:
