— Что ты ползешь, будто на похоронах? Быстрее не можешь? Не то в удавленицу тут превращусь!
— Лежи тихо! — вполоборота и вполголоса прикрикнул отрок. — Сама удумала, так терпи. Куда мне коня гнать — чтоб вернее нас с тобой выдать? Люди-то не дурни, скажут — куда это Ивашка Басенцов аки оглашенный на телеге несется?.. Щелку открой, коли задохлась.
— Что ж мне, всю дорогу так лежать? Пожалей-ко меня, Ивашка. Солома твоя колется, что шипы, и труха в нос набилась.
— Ладно, не стони, — смиловался сердитый возница. — Только утихни чуток. Бабы от поскотины идут. Скажу, когда тебе вылезти.
Миновали и бабы, посадские женки, приветливо покивавшие Ивашке. Кончилась и долгая жердяная ограда скотного выгона, тянувшаяся от околицы посада. Белая высохшая дорога впереди длинно делила надвое зеленый в желтую цветочную крапь береговой угор над Двиной. Ивашка придирчиво оглядел просторы, привстал даже, чтоб дальше видно было оба терявшихся вдали конца дороги.
— Ну теперь можешь. Никого.
Дерюга тотчас откинулась, и на воле показалась Алена Акинфиевна. Жадно задышала легким ветром, скользившим вдоль реки, перевязала сбившийся платок на голове. Приложила руки к груди, укрытой серой епанчой.
— А сердечко-то трепыхается до сих пор!
Ивашка оглянулся на нее, опять сердитый, и ничего не сказал. Девица и не заметила его хмурости. Успокаивая птицу, бившуюся в груди, как в клетке, дышала и перебирала в уме все случившееся с раннего утра. Как выпросила со слезами и клятвами у батюшки, чтоб отпустил молиться в церковь. Согласилась даже, чтоб ее с холопкой вел под надзором в храм и обратно дворский служилец. А до того почти седмицу просидела в светелке под замком. Не за вину запертая, не за содеянное, о котором с Агапкиной помощью никто не прознал, а так, будто бы батюшке на пару с тиуном, жениховым родителем, в головы пришла блажь скрыть ее от мира до самой свадьбы. Верно, все же углядели отец с матушкой что-то в ее очах, как ни старалась она держать их долу, чтоб не светили бесстыдством... И дальше, как после церковной службы, когда стал расходиться колмогорский люд, выслала вперед себя из храма Агапку, и та заболтала служильца, ждавшего у паперти, закрутила, отвлекла улыбками и срамными ужимками. Алена тем временем, накинув колпак епанчи на голову и прячась средь празднословных баб, поспешила прочь. За церковь, через улицу, мимо дворов, по мосткам над речкой Оногрой, заливавшей по весне Колмогоры. Ивашкина телега ждала в узком проулке, о котором заранее сговорились. Подошла к ней степенно, оглянулась и опрометью нырнула под дерюгу, ужалась между тючками и коробьями.
— Ох и попадет мне за тебя, Алена Акинфиевна! — сокрушенно вздохнул Ивашка.
— От когой-то? Отец-то у тебя с покручениками в становище на море все лето живет. А мать что тебе сделат, коли ты за старшого на хозяйстве?
— А хоть бы от жениха твоего, Афанасия Палицына. Холопам или дворским велит — споймают да намнут мне бока.
— Да кто узнат-то, что я в твоей телеге была? — прыснула девица, вспомнив свою небывалую храбрость, с какой убежала из-под носа батюшкиного служильца, и стыдный ужас, окатывавший ее волнами, когда ехали по колмогорским улицам.
— Кто-нито доглядел. А не доглядел, так сам скажусь.
Отрок решительно шмыгнул носом.
— На что, Ивашка? — ничуть не всполошилась Алена. — Себе же худо сделашь. Промолчи али соври.
— Не по-божески врать-то, — хмурился возница. Круто повернулся к ней: — А коли сбежишь с ним — как смолчу?.. Точно не сбежишь? — буровил он девицу неласковым взором.
— Знай себе гони, — велела Алена Акинфиевна, надменно поведя подбородком. — Не твое то дело.
— Ну, раз не мое, тогда и ладно, — покладисто сказал Ивашка. — Тпру-у-у!
Спрыгнул с телеги и за уздцы стал разворачивать коня.
— Не сбегу я! — испугалась девица. — Не сбегу. Только попрощаюсь с ним! Никогда ведь боле не увижу его... Я же его, Ивашечка, с самых девчоночьих лет насмерть полюбила. Помоги мне увидеться с ним напоследова, Христа ради!.. А дальше уж кончится моя жизнь... — прибавила она тише.
Ивашка без слов вернул коня на прежний путь, вспрыгнул на телегу, отчего-то обиженно дернул поводья.
Алена молчала-молчала и не выдержала:
— Быть тебе попом, Ивашка... чтоб у тебя все по-божески было.
— А что! И буду. Таких, как ты, глупых, уму учить, от дурна отваживать.
— А почему мне помогать взялся? — не сразу нашлась она с ответом.
Ивашка тоже долго думал, потом запыхтел. Алена видела только его спину, но почему-то догадалась, что парень засмущался.
— Была бы ты ровней мне, Алена Акинфиевна, — отрочьим баском проговорил он, не обернувшись, — взял бы тебя в жены.
Девица позади него рассыпалась в звонком смехе. Ивашка согнул вперед плечи, съежился.
— Ох и натерпелся бы от тебя наш брат, Аленка, дочерь Евы. — За суровостью он скрыл уязвленность. — Хорошо, что тебя замуж скоро отдают.
— Молчи уж, пустомеля! — Она замахнулась на него белым утиральником. — Сам не знашь, что плетешь.
Оба умолкли, недовольные друг другом.
