Старуха вцепилась в девку, чтобы та не упала со страху. Хабаров с улыбкой поднес чарку к губам. Юную каянку, пристально смотревшую на его руку, вдруг затрясло. Лицо ее словно занемело со сведенными скулами.
Атаман, миг помедлив, с той же улыбкой взял за горло старуху и поднес чарку к ее сизому рту.
— Испей, старая.
Баба, давясь хрипом, замахала короткими дланями. Подоспели двое ватажников, заломили ей руки, запрокинули голову. Жидкость полилась меж редких сгнивших зубов, текла на подбородок и шею.
Старуху отпустили. Судорожно вдыхая распяленным ртом, с выпученными глазами, она, как куль с горохом, обвалилась наземь.
— Вот же ведьмы... — выразил Евсей Кляпа общую мысль.
Девица, выронив блюдо и собрав руки горстью у груди, дрожала, как от сильного холода. На мертвую бабу едва покосилась.
Хабаров наотмашь хлестнул ее ладонью по лицу. Голова девки резко мотнулась, сама она упала под ноги ватажникам.
— Берите! — выплюнул атаман. — Ваша!
Зло зашагал прочь.
...На мягких волчьих лапах подкрадывалась белая ночь. Редко к берегу и карбасам еще пробегали ватажники, таща то медвежью шкуру, то сундук с тряпьем, то колодезную цепь и гремучий ящик с гвоздями. Разгул перетекал в пированье на единственной деревенской улице. Натаскали из изб еще столов, скамей, стылые горшки со вчерашними кашами и похлебками, которые грели тут же, на кострах, из амбаров — бочонки с пивом и ягодным питьем, сушеную рыбу. Наловив кур, жарили на вертелах. Немного отыскалось даже серых черствых хлебов.
Помянули Гридю Воронца и Федора Алябыша, погибшего от каянской стрелы три дня назад. Подняли кружки за атамана, пили за удачу в своем служилом промысле. Хмелели, орали песни. С задворья еще доносился иногда утробный полувой, полустон каянской девки, резко обрывавшийся. То один, то другой ватажник вылезал из-за стола и шел туда враскачку, сливался с тенями построек.
Хабаров искал глазами Астафия Кудинова и отчего-то никак не мог найти. Не было за столами и Скрябы. Атаман тяжело поднял себя со скамьи, двинулся к избе, которую выбрал еще днем.
В каянских домах было все не так, как в русских деревенских избах. Больше стен, закутов, и не поймешь в полутьме сеней, где должны быть дверные проемы. Громыхнув деревянным ведром, он ввалился наконец в клеть, где было светло от горящих лучин.
Сперва просто отупело смотрел на обоих: сидевшую Алену и оказавшегося стоймя у двери Астафия Кудинова. Затем промолвил с хмельным оттягом:
— Та-ак.
— Ну вот, прощайте, Елена Акинфиевна. — Служилец натянул шапку, чуть поклонился. — Ежели еще какая помощь занадобится ...
Хабаров не стал его удерживать.
— Проходи, Митя. Устал, верно.
Голос у нее был как сырой негнущийся деревянный брус, еще не пропаренный для корабельной гибкости. Алена встала, чтобы помочь ему снять кафтан. В избе было натоплено.
— Что он здесь делал?!
— Помог мне печь растопить, дров-от наколол. Евдоху носит где, а я одна, считай, цельной день. И от полюбовника ни взгляда ласкова, ни весточки.
— От полюбовника? — Из-за браги в голове все мысли перепутались и затупились.
— От тебя, Митенька. От тебя.
Он сграбастал ее за плечи, сдавил и со злостью вывалил:
— Смотри, если с кем спутаешься!..
— Ты пьян! — оскорбленно крикнула она ему в лицо. — Пусти меня, лешой!
— Пьян... — забормотал Митрий, соглашаясь. — От крови... От воли своей... От тебя, дурехи...
Она била его по голове, а он, не замечая того, впился ртом ей в шею. Завалил на ложе, подмял своей тяжестью, путаясь, елозил рукой в подолах. Из груди Алены рвались сухие рыдания...
Он утомленно перевалился на спину, когда насытился ею.
— Не венчаны мы с тобой, Митенька, — жалобно поделилась она своей тоской, уткнувшись лбом ему в бок. — Не живут так люди-то. Срамно ведь.
— Ну и выходила бы за Афоньку Палицына, — в который раз сказал он.
Слова эти давно превратились в пустое присловье и не задевали Алену. Но сегодня в них слышалось что-то, чего не было прежде. Будто он впервые вложил в них некое чувство.
— Душа у меня черная. Сожженная, как головешка. И за что ты меня полюбила, Алена Акинфиевна? Погубишь себя со мной.
— А сон-то мой помнишь? — ласково, а вместе с тем решительно молвила она. — Ты в гробу-то лежал, не я.
— Сон... — с усмешкой отозвался он и надолго замолк. — Чую измену в ватаге, Алена Акинфиевна. Кто-то мою смерть подстраивает. Неспроста деревни по пути пустые стоят. Будто кто впереди нас бежит, опережает на день, мою гибель загодя готовит. Давеча стрелок в меня с амбара целил. Нынче самострел в церкви. Да девка с отравным зельем...
— Вправду бы взял ее на ложе? — не о том встревожилась Алена, безмужняя жена.
— Кудинов поведал? — вскинулся Хабаров. — От же глуподыр, от негораздок!..
— А вдруг они сами-то, каянцы? — поспешила она сгладить свою оплошку. — Ты же, Митя, со всех сторон видной, как в море — звезда медна на верхушке лодейной щёглы. Али как крест путеводной на морском наволоке. Ты себя не спрячешь, вот они тебя и выцеливают. Думают — сгубят тебя, ватага-то твоя сама и уйдет на Русь.
