Ватажники по приказу Скрябы избивали корельских служильцев, оставшихся без своего десятника. Наседали скопом, вдвоем и втроем на одного. Орудовали клевцами, кистенями, саблями. Добивали упавших. Заодно прирезали обоих каянцев.
Бойню остановил Угрюм. Выдернув толстую длинную жердину из забора, с диким воплем разогнал окаянников. Бил по спинам, головам, ногам и зубам, не разбирая, кто где. Дал уйти живыми четверым кудиновским служильцам, рванувшим к лесу.
— Ничо, — сплевывая кровь, щерился Скряба, — далеко пустые не уйдут. Каянцы отловят и съедят. А то медведи сожрут.
— Атаман, — тяжело дыша и дико вращая глазами, звал Угрюм, стоя над ватажным головой. — Атаман...
Потом он стал считать мертвых.
Их было семнадцать вместе с каянскими мужиками. Кудиновские все-таки прихватили с собой на тот свет двух ватажников.
9
Копали яму, одну на всех. Там же, где лежал Гридя Воронец. Скряба, ходивший туда-сюда вокруг, отчего-то принялся уговаривать Угрюма:
— Ну а как, сам-то посуди. Они ж первые за сабли похватались, когда Кудинова того... Не все, ну так чего ж. Нельзя их было оставлять. Они б злобу затаили да все равно бы потом предали. Кто ведает, с кем из них Асташка своими помыслами изменными делился... В походе иначе нельзя. Одномыслие должно быть! Как в Писании вот сказано: ежели царство разделится в самом себе, так и не устоит. А ты говоришь...
Угрюм ничего не говорил.
Уложили в яму четырнадцать тел, закопали. Неподалеку вырыли еще могилу, одиночную. Пойти убеждать атамана, чтоб отдал земле тело Алены Акинфиевны, никто не решался. Даже Скряба, взявшийся начальствовать в ватаге, пока Хабаров был не в себе.
За весь день он не сошел с места, где все случилось. Только раз встал на ноги, обозрел вповалку лежавшие трупы. Угрюм видел в тот миг его взгляд. Он был пуст и безумен.
Ни к еде, ни к питью, принесенным Кореляком, атаман не притронулся. Сидел на земле, вытянув ноги и положив на них голову Алены. Сабля мешала, он снял ее с пояса и отбросил. Размазанная кровь на мертвом лице высохла, покрыв будто слоем краски, обезобразив. Руки Хабарова тоже были в крови, ею же измараны кафтан и порты.
— Атаман. — Угрюм встал перед ним. — Похоронить надо. Яма готова.
Повторил это четыре раза.
— Я говорил ей, чтоб выходила за Афоньку Палицына, — мертвым голосом произнес Хабаров. — Говорил: погубит она себя со мной... А что вышло. Я загубил: Я... Убил... Сам... Она хотела со мной в гроб. Сон ей такой был. Или не сон. Теперь что? Она будет в могиле, а я?.. А я буду снова чужой кровью умываться...
Он посмотрел на ладони, поднес их к лицу и стал тереть щеки, лоб. Высохшая кровь не оставляла следов.
— Похоронить надо, — настаивал Угрюм. — По-людски-то.
— Уйди, — прорычал Хабаров, как сторожевой пес — негромко, предупредительно. — Она моя. Не отдам. Чтоб она там... с Кудиновым?.. Это будет его месть. А я не отдам ему... даже мертвую.
Угрюм догадался, что атаман повредился умом. Но еще не терял надежду, что потрясенный рассудок скоро прояснится. Надо только уговорить его отдать тело и закопать в землю, а потом убраться прочь с проклятого места. Уплыть по реке, чьи парящие поутру туманом воды смоют и кровь, и боль, притупят память о содеянном.
Заговорив об этом, Угрюм увидел в лице атамана понимание.
— Уплыть... да. Надо плыть.
Хабаров поднялся, взяв на руки тело Алены, и твердым шагом направился к берегу. Угрюм настойчиво показывал, где выкопана яма, но атаман не слушал. Миновав стороной могилы ватажников, стал спускаться к реке. Скряба, десятники, прочие молча наблюдали. Казалось, он хочет предать тело не земле, а реке.
Зайдя в воду, Хабаров уложил тело на дно в корме своего карбаса. Сам перепрыгнул через борт и сел рядом с ней.
— Скряба, чего зеваешь? — крикнул он, посмотрев на берег и на собравшихся ватажников. — По местам, охотники!
Пока карбаса один за другим отчаливали от берега и выходили на стрежень, Угрюм недоверчиво, с подозрением наблюдал за атаманом.
— В реку бросать мертвеца — поганое дело, — наконец не выдержал он.
— Я тебя туда брошу, — беззлобно, даже бесчувственно пообещал ватажный голова.
Над оставленной деревней занималось пламя пожара. Последний карбас забрал ватажников, выполнивших приказ Скрябы.
Кореляк забился на нос лодки, подальше от мертвого тела, и, косо взглядывая, бормотал. В пальцах он сжимал деревянную чурку, корельского идольца. К нему жалась девка-корелка Евдоха, хотя крещеная, но от пережитых страстей потянувшаяся к старым богам.
Все, кто был в лодке, удрученно помалкивали.
На ночь, скоро догнавшую их, пристали к лесистому берегу, сверкнувшему проплешиной. Закрепили карбасы, запалили костры, варили снедь. Без обычного крикливого гомона, толчеи и перепалок. За последние дни ватага уменьшилась на два десятка человек.
Пока ватажники насыщались и отдыхали, Скряба бродил меж костров, подсаживался то к одному, то к другому. Бубнил негромко и внушительно. Угрюм следил за ним, но не подслушивал.
Потом возле Угрюма сел Кореляк.
— Плоха хозин.
— Да уж все видят, что плох.
