И вернулся к созерцанию дороги. Теперь уже ясно было видно: войско шло строем, не торопясь. Телеги скрипели позади, воины шагали в ногу, копья блестели на солнце. Тысяча, а может, и больше. Я прикинул расстояние — к полудню будут у стен.
Если это враг, то шансов мало. Говорить? А если они не для разговоров пришли?
— Князь Антон, — позвал Ярополк, поднявшись ко мне на башню. — Надо разведчиков еще раз послать. Пусть ближе подойдут, узнают, кто такие.
— Поздно, — буркнул я, не отрывая взгляда от дороги. — Уже идут. Скоро будут здесь. Разведчики не успеют вернуться.
Он выругался. Я бросил на него взгляд и вдруг заметил, как дрогнула его рука. Нервничает сын Святослава. А ведь он прав — знать бы, кто это, можно было бы хоть что-то придумать. Но времени не было.
Я стоял, глядя на то, как пыль на дороге оседает, а тени чужого войска становятся четче. Они остановились в полуверсте от стен — длинный строй копий, красные стяги с черными полосами, телеги позади, что скрипели, как старые кости. Не печенеги, не Сфендослав — это уже ясно. Веслава крикнула с башни, что видит вождя впереди, в кожаной броне, с саблей у пояса. Я прищурился, но лица не разглядеть — слишком далеко. Дружина за спиной гудела.
Я ждал.
От войска отделился всадник. Один, на крепком коне, с белой тряпкой, привязанной к копью. Мирный знак. Я выдохнул, напряжение чуть отпускает. Всадник подъехал ближе, остановился в двух десятках шагов от ворот. Молодой, с длинными усами, которые свисали почти до подбородка, в шлеме с перьями. Он крикнул что-то на чужом языке — гортанно и резко, будто лай собаки. Я не понял ни слова, но смысл уловил: зовут говорить.
— Княже, — начал Добрыня, шагнув ко мне. — Может, это венгры? У них такие усы любят, да и говор похож.
— Может, — буркнул я, не сводя глаз с всадника. — Ратибор, что скажешь?
Он пожал плечами, но ответил тихо:
— Венгры. Такшонь, поди. Ты же к нему гонцов слал.
Такшонь. Неужели дошли посланцы Калиты? Или это ловушка? Если это он, то тысяча копий и полутысяча всадников — это сила, которую я могу повернуть на Киев.
— Добрыня, Ратибор, пойдем со мной, — сказал я, поворачиваясь к ним.
Я махнул всаднику, показывая, что иду. Мы вышли из ворот.
Лагерь венгров раскинулся у подножия холма — низкие шатры из шкур. Воины стояли вдоль пути, глядя на нас. Высокие, в кожаных доспехах, с длинными усами. У каждого сабля или лук, копья торчали из земли, как лес. Пахло жареным мясом и конским потом. Я шел, чувствуя их тяжелые взгляды. Добрыня рядом хмыкнул, шепнув:
— Поглядывают, будто добычу делят. Не доверяю я им, княже.
— И я не доверяю, — ответил я тихо. — Но если это Такшонь, то говорить будем. А там посмотрим.
Всадник привел нас к большому шатру в центре лагеря. Шкуры на нем были темные, почти черные, с вышитыми красными узорами, внутри горел огонь и дым валил наружу. У входа стояли двое — широкоплечие, с саблями наголо, но нас пропустили, едва всадник что-то буркнул. Я шагнул внутрь, пригнувшись, чтобы не задеть низкий полог. В нос ударил запах дыма и шерсти. Шатер был просторный, стены увешаны коврами с дикими узорами — звери, стрелы, солнце. Посреди горел очаг, над ним висел котел, в котором что-то булькало. А у дальней стены, на груде шкур, сидел глава всего этого.
Крепкий мужик, лет сорока, с густой бородой, спадающая на грудь. Лицо обветренное, глаза узкие, хитрые, как у лиса. На нем была кожаная броня, расшитая медными бляхами, у пояса — сабля с резной рукоятью, а рядом лежал лук, длинный, почти в рост человека. Он смотрел на меня, не вставая, и ухмыльнулся, показав желтые зубы. Рядом с ним сидел еще один, помоложе, с такими же усами, но без брони — в рубахе и штанах, с ножом в руках, которым он чистил яблоко.
— Ты Антон, князь Переяславца? — спросил Такшонь, с хрипотцой.
Говорил он на нашем языке, но с акцентом, будто слова жевал перед тем, как выплюнуть.
— Я, — ответил я, останавливаясь у очага. Добрыня и Ратибор встали за мной, молча, но оба готовы выхватить оружие в любой момент. — А ты князь венгров?
Он кивнул, ухмылка стала шире. Он приглашающее пригласил сесть на шкуры, мы сели.
— Такшонь я. Слыхал о тебе. Гонцы твои дошли, а я и решил сам прийти, посмотреть, что за князь такой, что чужие мечи зовет.
Я прищурился. Пришел сам? Это хорошо или плохо? Я кивнул на шатры за стенами.
— Это мирный поход или мне стены крепче держать?
Он засмеялся, как собака тявкнула. Молодой с ножом тоже хмыкнул, не отрываясь от яблока.
— Мирный, пока ты сам мир держишь, — сказал Такшонь, наклоняясь вперед. — Слыхал я, ты тут знатно порезвился. Киевлян разбил. А у нас с Киевом свои счеты. Уверен, пойдешь мстить за своих. Вот и подумал — может, вместе пойдем?
Я молчал, перебирая его слова. Вместе на Киев? Это то, что мне нужно. Полторы тысячи венгров — это сила, которая может значительно усилить меня. Но венгры — не друзья, это наемники, а наемники любят золото. Я бросил взгляд на Добрыню — он молчал. Ратибор смотрел на Такшоня, как на зверя в клетке, — спокойно, но с расчетом.
