Митя поднял глаза на Роберта. Тот, прищурившись, смотрел ему в лицо, готовый к любому повороту разговора. Красивый – густые ресницы, волевой подбородок – в эту минуту он олицетворял для Мити всю фальшь, всю корысть и всю грязь, которые стоят между мужчиной и женщиной и которые почему-то называют прекрасным словом – «любовь». Мите стало жаль Светку. Роберт подмигнул Мите и сверкнул своей неотразимой улыбкой.
– Ты за кого хлопочешь, за неё или за себя? – спросил Митя.
– Та-а-к… – процедил Роберт. Улыбка сбежала с его лица, оно стало жестким и грубым. – Я не хлопочу, просто совет могу дать, потому что жаль мне тебя. Так вот, запомни: баб много, и все они хотят только двух вещей – либо в постель, либо замуж. Третьего не дано. Из этого исходи, лучше спать будешь. А то уже щёки ввалились… Кто-то тебя, видно, хорошо утешает. Может, познакомишь?
Митя ударил его прямо в красивое наглое лицо. Ударил с наслаждением. Роберт вместе со стулом упал ногами вверх. Все повскакивали со своих мест. Роберта схватили за руки. Митя стоял бледный, с холодными невидящими глазами.
Евгений Борисович побагровел и заорал:
– Идиоты!!! Совсем с ума посходили! Нашли место! Кочерян, на рабочее место, живо! А ты, Макаров!.. Уж от тебя не ожидал…
Он перевёл дух и сказал тихо, но внушительно:
– Предупреждаю: если последует продолжение, я вас обоих из лагеря вышвырну в два счета! А могу и из института! Понятно? Все свободны. Макаров – останься!
Когда все ушли, Евгений Борисович, отдуваясь, сел за стол вытер пот со лба и пропыхтел:
– Ну, рассказывай… Только не трудись повторять, то, что все говорят, это я и так знаю. Говори толком, что стряслось.
Митя сказал:
– Извините, что не сдержался… Кочерян сказал гадость.
Директор нахмурился:
– Я тебя не об этом спрашиваю. Я хочу знать, что с тобой происходит.
Митя даже не поднял глаз:
– Евгений Борисович, что со мной происходит, это никого не касается. Я не обязан Вам отчитываться. Извините за драку и разрешите мне уйти.
– Не разрешаю! – рявкнул директор. – Я отвечаю за порядок в лагере, за каждого из вас в отдельности и за тебя в том числе. Если ты утопишься в акватории лагеря, меня посадят. А если на тебя поступит заявление об – уж извини! – изнасиловании какой-нибудь несовершеннолетней потаскушки, я буду писать отписки всю оставшуюся жизнь. Кроме того… – он помедлил, – …мне твоя судьба не безразлична. Не хочешь говорить, не надо, но если я могу тебе помочь… – он понизил голос и похлопал толстой волосатой рукой по столу, – …а я многое могу… я сделаю. Имей это в виду.
Митя поднялся:
– Спасибо, Евгений Борисович, я буду иметь в виду. Но пока ничего страшного не произошло, не беспокойтесь.
– Ну, иди… Да не забудь, – Евгений Борисович перешел на свой обычный командный тембр, – чтоб плакаты к шести часам были готовы!
. . .
После обеда, когда он выходил из столовой, к нему подошла Светка. Она была в лёгком голубом платьице и слегка подкрашена, словно собралась в город. Митя понял, что она специально ждала его.
– Митя, – Светка взяла его за руку и неловко улыбнулась, – можно с тобой поговорить? Давай зайдём в столовую, тут жарко.
Они вошли и остановились у большого во всю стену окна, за которым белым зноем сиял ослепительный день. Стойкие кипарисы гордо и печально несли эту пытку солнцем, всё остальное поникло и затаилось в изнеможении, дожидаясь спасительной вечерней прохлады.
На верхней губе у Светки блестели капельки пота, видно было, что она волновалась. Она не выпускала митину руку, ладонь её была влажная и холодная, несмотря на жару. Митя высвободил руку и вопросительно посмотрел ей в лицо:
– Я тебя слушаю.
Он был совершенно спокоен, его самого удивляло, до какой степени ему было безразлично то, что ему скажет Светка.
– Митя, прости меня. – жалобно сказала Светка. – Я сама не знаю, как это получилось. На меня что-то нашло. Прости меня, пожалуйста! – она вздохнула. – Я думала… Я думала, что он… – она замялась. – А он…
Помолчав, и видимо, истолковав митино молчание в свою пользу, Светка заговорила торопливо и доверительно:
– Ты очень обиделся? Не думай, он мне не нравится. С тобой мне гораздо лучше. Ты самый лучший, самый умный, ты самый, самый…
Митя молчал.
– Митечка, ну прости меня! Пожалуйста! – Светка зарыдала.
Митя по-прежнему молчал, смотрел на Светку, на её заплаканное, но всё равно привлекательное лицо и не понимал, почему он должен её прощать. Он слышал всё, что она ему говорила, ему было жаль её, но думал он в это время об Асе. Приближался вечер, приближалось её время, всё остальное было неважно.
– Я тебя прощаю. – сказал Митя. – Не плачь, всё будет хорошо, – и вышел из столовой.
10.
