…И вот Митя уже идёт по аллее к столовой, а навстречу ему Светка. Она несет в руках охапку алых роз и жалобно говорит:
– Митя, отдай розы и уходи. Я знаю, она русалка, она тебя погубит… А я тебя люблю…
В самой середине клумбы по пояс в цветах стоит Евгений Борисович и поет басом: « О Марита-а-на-а, моя Марита-а-на, выйди на-а-а балко-он…» Подмигивает Мите и говорит:
– А она ничего! – и прищёлкивает пальцами.
Митя понимает, кого он имеет в виду: Изабелла Борисовна тоже здесь, у неё невероятно огромная грудь и зелёный русалочий хвост. Она выныривает из розовой пены, подплывает к Мите, трогает его лоб холодной рукой и говорит тоненьким голоском:
– Митя, проснись!
…Митя открыл глаза и увидел Асю, которая сидела рядом, c её волос натекла целая лужа. Она гладила его лоб и жалобно говорила:
– Митя, проснись! Я боялась, что ты уйдешь! Проснись же, Митя…
Митя молча смотрел на неё, словно видел впервые, потом взял холодную тоненькую ручку, бережно сжал в ладонях и поцеловал. Так же, не говоря ни слова, набросил на неё свою куртку и привлёк к себе. Он не спрашивал, почему она опоздала, и она ничего не объясняла, в этом уже не было необходимости. Ася прижалась к его груди, и так они долго сидели и молчали. Это было их объяснением в любви.
. . .
Следующая ночь соединила их. Ася ждала его, и как только он сел рядом с ней, торопливо сказала:
– Я всё знаю! Я знаю, что между нами теперь должно произойти… Я готова, только помоги мне.
– Ася… Если ты не хочешь…
– Хочу! – перебила она. – Я хочу того же, чего хочешь ты. Мне немного страшно, но я знаю, что иначе быть не может. Значит, пусть будет! Главное всё равно уже произошло – мы встретились!
Митя взял её руки в свои:
– Подожди! Я сам не знаю, хочу ли я этого. Пожалуй, хочу, или думаю, что хочу, потому что должен хотеть. Я целый день сегодня только и делал, что думал о нас с тобой, и о других… Думал об этом… – он говорил медленно, подбирая слова, словно разговаривал с самим собой. – Думал, почему люди придают этому столько значения? И, знаешь, я, кажется, понял. Это – проверка. Понимаешь? Проверка! Когда двое нашли друг друга, они должны пройти через испытание и понять, для чего они вместе. У нас в лагере, да и везде, чаще всего я вижу одно и то же: два человека хотят получить удовольствие друг от друга. Просто пользуются один другим и называют это любовью. Но разве это любовь? Это надо называть другими словами… Их много, и все они грязные. И это неспроста! За удовольствие приходится расплачиваться: плата – стыд. Хочешь получить удовольствие – переступи! А кому не стыдно, те ничего и не платят. Но такие вообще ничего не понимают. А те, кто понимают, но не хотят отказаться от удовольствия, придумывают всякие оправдания. Говорят: это естественно, это необходимо для здоровья. Говорят: это нужно, чтобы продолжалась жизнь, чтобы появлялись дети. Всё неправда! Никто из тех, кто уединились сегодня ночью в нашем лагере, не делает это ради здоровья, тем более ради того, чтоб появились дети. Наоборот, скажи им, что будут дети, они разбегутся в разные стороны. Удовольствие! Только удовольствие! И ещё тщеславие. И… не знаю, как сказать… какое-то болезненное наслаждение от того, что ты переступаешь через нечто запретное. Ведь недаром это называют грехом. – Он вздохнул. – Нет, не могу я это точно выразить, но это как-то… нечисто и эгоистично. И у меня сколько раз было так же, хотя я и не понимал этого. А сейчас всё по-другому. Я совсем не жду удовольствия. Более того, мне страшно – вдруг после этого всё изменится? И в то же время, как я могу доказать тебе, что я – твой? Весь! Если мы пройдем через это и не изменимся, не станем грязнее, хуже, значит, всё правильно, значит, так и должно быть.
Он помолчал, потом тихо сказал:
– Наверное, я всё-таки хочу этого, но больше всего хочу, чтобы это ничего не испортило.
Он отвел в стороны её волосы и прикоснулся к телу. Она вздрогнула и прошептала:
– Митя!… Я боюсь…
Митя опустил голову ей на грудь, прошелся по ней губами, потом начал целовать шею, затем подбородок, и когда, наконец, встретился с её губами, она задохнулась, судорожно всхлипнула и прильнула к нему…
То, что испытал Митя, невозможно было сравнить с тем, что бывало у него со Светкой. Со Светкой они брали друг у друга то, что каждый мог взять, и когда всё заканчивалось, чувствовали что-то вроде обоюдной благодарности за угощение. Теперь же Митя чувствовал только одно – страстное желание выжать себя до капли и всего себя без остатка отдать Асе. Он чувствовал, что она хочет того же, и это удваивало, удесятеряло его усилия, наполняло ликованием. Отдать – в этом было радость и в этом же была мука, потому что всегда оставалось что-то, что невозможно отдать.
Со Светкой все заканчивалось спокойным удовлетворением, мало чем отличающимся от сытости после обед – оставалось только убрать грязную посуду. Теперь осталась нежность. Её нельзя было утолить. Митя наклонился к Асе и прикоснулся губами к её лбу.
– Что я наделала! – прошептала Ася. И заплакала…
