Феликс закрыл глаза, собрался. Досчитал до трех, до пяти — ничего. В узкой шубе было жарко, от щекочущего мехового воротника у подбородка нестерпимо хотелось почесаться.
— Все это глупости, ничего не получится, — пробормотал он.
— Получится! — отрезал Винченце. — Не волнуйся. Глаша, вы его смущаете. Sia cosi gentile[72], отвернитесь.
— Пожалуйста! — обиделась та и развернулась носом к смолистой струганой стене.
— Попробуем еще раз, — велел Винченце и сам стал отсчитывать: — Раз… Два…
И снова Феликс не ощутил в себе никаких перемен. Даже наоборот, показалось, что это Винченце вдруг резко увеличился в росте, а низкий потолок неожиданно взлетел ввысь.
— Ну вот же, и ничего страшного, — с удовлетворением заметил Винченце. — Я же сказал, что у нас все получится. Niente male, vero?[73]
— Ой, какой хорошенький! — обернувшись, воскликнула Глаша и захлопала в ладоши. Но, приглядевшись, прыгать перестала: — Ой, а чего это у него с ногами?
Винченце нахмурился:
— Никогда такого не случалось. Уникальный экземпляр.
Действительно, у стоявшей перед ними, пугливо озирающейся красавицы-рыси задние лапы были овечьими. Прижав уши с кисточками, новоиспеченный оборотень заметался по баньке, затопотал, зацокал копытцами, запутался в четырех конечностях и в итоге беспомощно рухнул на зад, на дрожащий куцый хвостик.
— Новенькая, говорите, была шубка? — приподнял бровь Винченце.
— Ну я маленько овчинкой залатала, — смущенно при зналась Глаша. — Каталась на санках и порвала. Совсем же было не видно!..
Покосившись на собственные растопыренные ноги, Феликс с ужасом понял, что они действительно овечьи и кончаются аккуратными маленькими копытцами.
— Ну что ж, это даже оригинально, — сказал Винченце.
Феликс в ответ хотел разразиться нецензурной бранью, но сумел выдавить из себя лишь жалобное, совсем кошачье мяуканье. Что до умиления растрогало Глашу:
— Ах ты, моя прелесть! — не сдержавшись, воскликнула она и бросилась тормошить, ласкать большую пятнистую кошку.
Даже в макушку чмокнула. Феликс смутился, неловко попробовал отбиться от нежностей лапой, но осознал вдруг, что мурлычет. Почти как настоящий кот, не понимая, как это у него получается, — и смутился еще пуще.
— Вот-ка, полюбуйся, какой ты у нас красавчик! — продолжала сюсюкать девушка, одной рукой обнимая, углаживая лохматый загривок, другой поднесла к усатой морде зеркало — то самое, с которым тут гадала.
Увидев свое отражение, Феликс не то чтобы испугал ся, просто от неожиданности зашипел, ощерив клыки, распушив усы, прогнув спину. Глаша охнула и отдернула руку.
— Ах, Феникс, не возражай даже! — отмахнулся Винченце, сматывая непонадобившуюся нить. — Что ни говори, в таком виде для погони за вурдалаками ты подходишь гораздо больше. А перекинуться обратно ты можешь в любое время, для этого только хорошенько сосредоточься и представь себя…
Феликс немедленно сосредоточился и представил. И лапа на две секунды вытянулась в руку, с покрытыми шерстью человеческими пальцами. Увидав такое, Глаша собралась лишиться чувств.
— Вот и я говорю, — продолжал Винченце, помахав на закатившую глаза девушку полотенцем. — Сосредоточиваться надо на всем человеческом облике, а не на отдельных деталях. Ничего, у тебя все получится. За неделю успеешь натренироваться. Я рассчитываю, этого времени нам должно хватить… Правда, поторопиться не мешает, иначе у тебя на всю жизнь могут остаться некоторые привычки, — добавил он с улыбкой.
И Феликс обнаружил, что чешет лапой за ухом.
— Идем, мы еще успеем до утра погонять нашу нечисть! — сказал маркиз, поднявшись. — А вы, синьорина, учтите, что с охоты мы вернемся голодные как звери. Приготовьте уж нам по мисочке пареного молочка.
«Парного!» — хотел поправить Феликс, но вновь получилось кошачье урчание.
В роще ночью соловьи
Пели-заливались!
На погосте упыри
С ведьмаками дрались.
На охоту за оборотнями вышли все взрослые, в деревне, как говорится, остались только старые да малые. Три старушки, что днем несут стражу на лавочке у колодца, по ночной поре собрались в одной избе, чтоб вместе скоротать ночку и сообща присмотреть за внучатами, которых уложили спать здесь же — кого за печку, кого на полати, на кровати да на широком сундуке. Совместно под началом бабушек насчитывалась добрая дюжина непосед разного возраста.
В теплом свете масляной лампы поблескивали вязальные спицы. Малыши уж давно посапывали, старшие — Прошка с Тишкой — дулись на печке, что их не пустили в лес. А ведь это под их руководством целый день всем миром устраивали ловушки — и тут нате вам, такая несправедливость!.. Ариша, закутавшись с головой в одеяло, свесившийся край которого накрыл и ее пса, лежавшего у сундука, с открытым ртом внимала бабушкиной сказке. Остроте ее переживаний нисколько не мешал тот факт, что сказку эту за последнее время она требовала рассказывать чуть не по три раза на дню.
