— В последнее время, — продолжал Ле, — наши товарищи увлеклись легализмом, особенно в крупных городах. В результате нам нанесли тяжелые удары. ЦК предвидел изменение обстановки и своевременно дал указание партии уйти в подполье. Однако многие чего-то выжидали, колебались, а некоторые просто решили остаться на легальном положении, чтобы «встретить удар лицом к лицу». Это уж совсем глупо!
Ле говорил ровным, тихим голосом, лишь изредка вскидывая глаза на Кхака, как бы спрашивая, согласен тот с ним или нет.
— Возможно, что кое-кто действительно не успел понять, что обстановка изменилась, — вставил Кхак, — но испугаться трудностей... таких вряд ли было много!
— И тех и других хватает. — У Ле в уголках рта обозначилась грустная улыбка.
Молча вошла монахиня, она внесла поднос с едой, поставила его на стол и так же молча удалилась.
— Ну, ты сперва поешь, небось проголодался. Правда, здесь готовят только постное, так что волей-неволей станешь буддистом.
На ужин подали отварной рис и соленые овощи, но все это показалось Кхаку на редкость вкусным. А Ле тем временем развернул одну из ханойских газет и стал читать. Вдруг он громко рассмеялся.
— До какого же бесстыдства можно дойти!..
Ле вслух прочел Кхаку заметку, рассказывающую о каком-то докторе литературы, который добровольно вступил в армию и уехал во Францию. Газета писала: «Отложить стило, чтобы взяться за оружие, — это героический поступок истинного сына великой Франции, поступок, делающий честь молодежи Вьетнама, потомкам Дракона». В другой статье говорилось: «Только фронт закаляет мужество и силу. Юноши Вьетнама должны лишь приветствовать войну, ибо без нее молодежь древней страны Дракона погрязнет в лени и трусости».
— Продажные писаки! — бормотал Ле, перелистывая газеты. — А! Вот это важно: «В минувшем сентябре в общей сложности был произведен тысяча пятьдесят один обыск и арест». А теперь несколько иное: «Более тридцати мобилизованных рабочих бежали из хайфонского лагеря № 5». Так-так, — одобрительно закивал Ле.
Кхак закончил ужин, и молчаливая монахиня убрала посуду со стола. Когда за ней закрылась дверь, Ле сказал:
— А теперь за работу... Недавно состоялся пленум Центрального комитета, на котором принята новая резолюция.
Кхак вплотную придвинулся к Ле.
Они говорили шепотом, склонившись к светильнику. В какой-то келье молящийся бонза время от времени ударял в мо, сопровождая ритмичными ударами свое монотонное бормотание. Из темного сада долетали холодные порывы ветра. Кхак напряг все свое внимание, стараясь уловить и удержать в памяти не только главные мысли, но и отдельные выражения из резолюции шестого пленума.
«Для народов Индокитая, — читал Ле, — нет иного пути, кроме борьбы за свержение господства французских империалистов, борьбы против ига любых интервентов, к какой бы расе они ни принадлежали — белой или желтой. Партия должна изменить свою политику. Национальный фронт, отвечавший условиям борьбы в прошлом, в настоящее время не соответствует сложившейся обстановке. Теперь необходимо создать единый антиимпериалистический фронт народов Индокитая. Настал период революционной борьбы, нужно быть готовыми взяться за оружие! Нужно готовиться к восстанию. Пришла пора решительных боев! Необходимо выступить против империалистической войны, свергнуть господство французских империалистов, уничтожить прогнивший феодальный строй, освободить народы Индокитая, добиться его полной независимости».
Ле замолчал. Кхак встал из-за стола, с трудом сдерживая волнение. Несколько минут оба молчали.
— Теперь перейдем к следующему вопросу, — сказал наконец Ле, подняв на Кхака глаза. — Партийный комитет Северного Вьетнама решил направить тебя в Хайфон.
И Ле подробно рассказал Кхаку об обстановке в Хайфоне.