Самая же роковая черта всего этого века, которую можно отнести за счет все увеличивающегося еврейского влияния, заключалась в том, что часто либеральная, западническая или интернационалистическая фразеология прикрывала антинациональные тенденции. (Конечно, вовлеченными в это оказались и многие русские, украинцы, грузины.) Тут – кардинальное отличие от французской революции, в которой евреи не играли никакой роли. Там «патриот» – был термин, обозначающий революционера, у нас – контрреволюционера, его можно было встретить и в смертном приговоре: «расстрелян как заговорщик, монархист и патриот». И в России эта черта появилась не сразу. В мышлении Бакунина были какие-то национальные элементы, он мечтал о федерации анархически-свободных славянских народов. Та приманка, которая заманивала большинство молодежи в революцию, была любовь и сострадание к народу, т.е. – к крестьянству. Но рано началась и обратная тенденция. Так, Л. Тихомиров рассказывает о В. А.Зайцеве (мы уже цитировали его в §4, например, что «рабство в крови русских»): «Еврей, интеллигентный революционер, он с какой-то бешеной злобой ненавидел Россию и буквально проклинал ее, так что противно было читать. Он писал, например: „сгинь, проклятая“. О Плеханове Тихомиров пишет, что он „носил в груди неистребимый русский патриотизм“. И вот, вернувшись после Февральской революции в Россию, он обнаружил, что его былое влияние испарилось. У Плеханова просто не повернулся бы язык воскликнуть, как Троцкий: „Будь проклят патриотизм!“ Это „антипатриотическое“ настроение господствовало в 20-е и 30-е годы. Зиновьев призывал тогда „подсекать головку нашего русского шовинизма“, „каленым железом прижечь всюду, где есть хотя бы намек на великодержавный шовинизм“, Яковлев (Эпштейн) сетовал, что „через аппарат проникает подлый великодержавный русский шовинизм“. Что же понималось под „великодержавным шовинизмом“ и что означала борьба с ним? Бухарин разъяснил: „… мы в качестве бывшей великодержавной нации должны (…) поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям“. Он требовал поставить русских „в положение более низкое по сравнению с другими…“. Сталин же раз за разом, начиная с X съезда и кончая XVI, декларировал, что „великодержавный шовинизм“ является главной опасностью в области национальной политики. Тогда термин „РУСОТЯП“ был вполне официальным, его можно было встретить во многих речах тогдашних деятелей. „Антипатриотическое“ настроение пропитало и литературу. Безыменский мечтал:
О, скоро ли рукою жесткой
Рассеюшку с пути столкнут?
Эта тема варьировалась до бесконечности:
Русь! Сгнила? Умерла? Подохла?
Что же! Вечная память тебе.
(Александровский)
Или:
Я предлагаю
Минина расплавить,
Пожарского.
Зачем им пьедестал?
Довольно нам
Двух лавочников славить,
Их за прилавками
Октябрь застал.
Случайно им
Мы не свернули шею.
Я знаю, это было бы под стать,
Подумаешь,
Они спасли Расею!
А может, лучше было б не спасать?
(Джек Алтаузен25)
Занятие русской историей включало в себя как обязательную часть выливание помоев на всех, кто играл какую-то роль в судьбах России – даже за счет противоречия с убеждениями самих исследователей: ибо был ли, например, Петр Великий сифилитиком или гомосексуалистом – это ведь не оказало никакого влияния на «торговый капитал», «выразителем интересов которого он являлся».
Через литературу и школу это настроение проникло и в души нынешних поколений – и вот, например, Л. Плющ называет Кутузова «реакционным деятелем»!
Здесь уместно рассмотреть часто выдвигаемое возражение: евреи, принимавшие участие в этом течении, принадлежали к еврейству лишь по крови, но по духу они были интернационалистами; то, что они были евреями, никак не влияло на их деятельность. Но ведь Сталина, например, те же авторы объявляют «продолжателем политики русского царизма», хотя в своих речах он неустанно обличал «великодержавный шовинизм». Если они не верят на слово Сталину, то почему же верят Троцкому и считают его чистым интернационалистом? Именно эту точку зрения имеет, конечно, в виду Померанц, когда пишет, что если считать Троцкого евреем, то Врангеля надо считать немцем. Кем же они в действительности были? «Этот вопрос кажется мне неразрешимым», – говорит Померанц. В то же время, по крайней мере в отношении Троцкого, положение не представляется столь безнадежным. Например, в одной из его биографий читаем:
Судя по всему, рационалистический подход к еврейскому вопросу, которого требовал от него исповедуемый им марксизм, никак не выражал его подлинных чувств. Кажется даже, что он был «одержим» по-своему этим вопросом; он писал о нем чуть ли не больше, чем любой другой революционер.
