Адам был, как я понял, вполне сыном своего отца, то есть скромным, но с чувством собственного достоинства, образованным, методичным, прилежным, склонным к наблюдениям (чем был силен как ученый и его отец), умеренным...
20 мая 1792 года Лаксман-сын по предписанию иркутского генерал-губернатора выехал в Охотск, а 1 августа туда прибыл и отец с японцами.
13 сентября (старого стиля), в годовщину подписания Екатериной указа о «японской» экспедиции, на галиоте «Святая Екатерина» под командой штурмана Григория Ловцова Адам вышел в море с экипажем из 20 матросов и 4 солдат, с переводчиком, чертежником, волонтером — сыном охотского коменданта Коха, с несколькими купцами и, естественно, с обоими японцами.
Фактически посольство было актом политическим, но формально его главной целью была объявлена цель коммерческая — установление торговых отношений.
Лаксман-сын вез в Японию письма всего-то от иркутского генерал-губернатора, подарки от его же имени и подарки отца к трем японским ученым.
К слову, посольство Адама Лаксмана впоследствии оказалось забыто настолько, что даже в основательной монографии Василия Михайловича Пасецкого «Иван Федорович Крузенштерн», вышедшей в издательстве «Наука» в 1974 году под редакцией академика Окладникова, говорится об «экспедиции академика К.Г. Лаксмана». Сына спутали с отцом...
9 октября «Екатерина» вошла в гавань Немуро на северном берегу острова Хоккайдо. И застряла там на девять месяцев. За это время, как говорят, родить можно, и японцы все это время «рожали» ответ русскому посланцу.
Недостатка посольство ни в чем не испытывало, но переговоры были удручающе медленными. Лишь 29 апреля 1793 года в Немуро прибыло японское посольство из двухсот (!) человек с ответом от императора. Лаксману предлагалось в сопровождении всей этой оравы доставить двух своих подопечных в самый южный порт Хоккайдо — Мацумаэ, причем на японском судне.
Последующее доказывает, что Адам сын Эрика-Кирилла был блестящим, то есть бесконечно терпеливым, но и жестко неуступчивым, дипломатом.
Он заявил, что так или иначе поехал бы морем в Хакодате — порт в сотне километров к северо-западу от Мацумаэ. И 4 июля отправился морем на посольском судне.
В Хакодате власти приняли его тоже исключительно любезно, но абсолютно изолировали от каких-либо контактов с жителями. Кортеж составлял теперь уже почти полтысячи человек, и все они 13 июля двинулись в Мацумаэ по суше.
Лаксмана и двух возвращенных Японии ее сынов несли в богатых паланкинах. И прибыли они в Мацумаэ 17 июля 1793 года.
Начались переговоры о церемониале представления, щедро сдобренные упреками за то, что русские явились вопреки законам страны в порт, куда иностранцам доступ запрещен. Официально же представляться предлагалось босиком и говорить лежа на животе, но не императору — об этом и слышать не хотели.
Лаксман, я так полагаю, и отшучивался, и отругивался, но все проделывал таким образом, что внушал симпатии, и когда через два десятка лет на Хоккайдо оказался капитан-лейтенант Василий Головнин (его история заслуживает отдельных строк), Лаксмана вспоминали живо и дружески.
В итоге он добился разрешения для одного русского корабля раз в год приставать в порту Нагасаки. Когда читатель позднее познакомится с историей Японии получше, он поймет, что успеха Адам добился фактически невероятного.
До этого подобной привилегией уже почти два века пользовались в Японии только голландцы!
Значение сделанного Лаксманом-сыном тоже подтверждается тем, что в БСЭ есть статья о нем, где он прямо назван «главой первого русского посольства в Японию».
Но вот в одной из книг новейшего академического пятитомника «История внешней политики России (конец XV в. — 1917 г.)» — в той, которая охватывает первую половину XIX века и издана в 1995 году издательством «Международные отношения», посольство Лаксмана оценивают как безрезультатное.
Что ж, тут остается лишь пожать плечами...
Вернувшись в Хакодате, Адам 11 августа вышел в море. А далее я прямо процитирую его биографа конца XIX века:
