Русская Америка: открыть и продать! полностью

Да, уважаемый мой читатель, начиналось за здравие, а закончилось в прямом смысле слова — за упокой.

Да и — не одной души...

Вышло так... В мае 1794 года сын возвращается в Иркутск. Отец отсылает донесение графу Безбородко, а тот представляет его Екатерине.

Отец и сын вместе с естественно-исторической коллекцией, которую сын сумел собрать в Японии, выезжают с докладом в столицу.

Там всем участникам экспедиции объявили благодарность, Адам получил капитанский чин, Эрик был произведен в коллежские советники и награжден Владимиром 4-й степени.

На одно ежегодное торговое судно в Японию претендовал друг Лаксмана Шелихов, и ввиду его огромных и всем известных заслуг в развитии торговли на Великом океане это желание находили справедливым. Однако окончательное решение чем-то (а точнее, естественно, — кем-то) тормозилось.

Лаксман скучал по своим «сибирским Альпам», но вообще-то не скучал, ведя обширную переписку со своими учеными западноевропейскими корреспондентами.

Решение же зависало...

Не думаю, что дело было в чьей-то алчности — сверхприбыли на одном корабле не получишь. Но для Шелихова это было делом чести и всей его предыдущей жизни, да и с государственной точки зрения наилучшим кандидатом на открытие торговли с японцами был, конечно, он. Собственно, с посольством Лаксмана именно ему (и еще одному купцу — Рохлецову, непосредственному участнику экспедиции) поручалось «для опытов» отправить в Японию «некоторое число товаров в сукнах, бумажных материях, рухляди и стеклянной посуде»...

Все вроде бы было ясно, а вот же...

Новая экспедиция была решена только в мае 1795 года, с тем чтобы ученую часть взял на себя Эрик Лаксман, а торговую — Григорий Шелихов... Иркутскому генерал-губернатору Ивану Осиповичу Селифонтову был дан соответствующий рескрипт об отправке второй экспедиции в Японию.

Казалось бы, все складывалось прекрасно!

А далее я опять прибегну к прямому цитированию биографа уже Эрика: «Но экспедиция не состоялась. Шелихов внезапно умер в Иркутске 20 июля 1795 г.; Лаксман летом 1795 г. выехал из Петербурга в Москву, отсюда санным уже путем — в Сибирь. 5 января 1796 г. Лаксман скончался совершенно неожиданно: во время пути с ним сделался в повозке апоплексический удар; когда экипаж прибыл на станцию Дресвянскую, в 119 верстах от Тобольска, седок не выходил из него, а когда заглянули в экипаж, то Лаксман оказался уже в агонии. Место погребения Лаксмана до сих пор не удалось определить!...»

Н-да...

Коллежский советник — это как-никак чин полковника. Дело было зимнее, довезти до Тобольска покойного можно было вполне... Но почему-то ученого захоронили поспешно и безвестно.

Чтобы читатель лучше понял, что Эрик Густавович Лаксман — это личность исключительно привлекательная, духовно здоровая и значительная, я процитирую еще раз его биографа: «Искать и находить — вот что было его страстью... Он испытал и совершил столь многое, вступил на такие новые пути, сорвал покрывало со стольких предметов и истин в природе, обогатил музеи и коллекции такими ценными вкладами, подавал с такою готовностью руку помощи лучшим мужам своего времени, от Линнея до Палласа... наконец, обладал такою здоровою, прямою и энергичною, но вместе с тем скромною и покорною душою, что от него нельзя не поучиться и не взять его в пример...»

Сын, повторяю, явно пошел в отца и явно был тоже натурой здоровой. Уговорить иностранцу в начале XIX века на что-то японцев — это, знаете ли, занятие не для бюрюков и не для неврастеников.

А пережил сын отца ненадолго... Биограф скупо завершает свой рассказ о нем следующими словами: «После смерти отца Ад. Лаксман вернулся в Гижичинск. Дальнейшая судьба его неизвестна».

И смерть Адама обычно датируют «после 1796 года», хотя я склонен считать, что в том году все и кончилось...

Ну и что уважаемый читатель предлагает автору после этого думать? Как он предлагает автору расценивать смерть здорового, спокойного, уравновешенного, умеренного тридцатилетнего парня с неплохими жизненными перспективами?