Впрочем, новгородцы отнюдь не брезговали и морским разбоем, порукой чему хотя бы сделанные в Бремене ворота храма Софии Новгородской. История, прямо скажем, разбойничья, вполне в духе эпохи викингов. Потому что новгородцы, вообще-то, планировали разграбить шведский город Сигтуну, — как раз для того, чтобы спереть эти ворота. Но оказалось, что ворота уже похищены эстами и эсты уже возвращаются домой с воротами. Новгородцам, естественно, пришлось отнимать ворота именно у эстов, и вот они, эти немецкие ворота, красуются в храме Софии, вызывая удивление, даже раздражение своей совершеннейшей чужеродностью.
«Вот видите?! — торжествовали неонорманисты. — Ушкуйники есть — те же варяги-норманны. Скандинавских вещей в культурном слое полно. Значит, было влияние, и очень сильное!»
Противники неонорманистов, почтенные московские ученые, были категорически против какого-то там скандинавского влияния на Русь. «Разумеется, влияние было! — ничуть не отрицали мэтры. — Было, но очень, очень незначительное». И мэтры совершенно справедливо ссылались на то, что ни в Киеве, ни в Чернигове, ни в Муроме, ни в Ростове не было никаких таких ушкуйников и вообще никаких обычаев, напоминающих Скандинавию. И что раскопки этих городов тоже никаких признаков влияния Скандинавии не обнаруживают. Вот влияние степи — это пожалуйста.
С московскими археологами полностью соглашались коллеги из Киева, не находившие никаких следов норманнского влияния в культурных слоях Галича, Львова, Переяславля.
Что это доказывает? Только одно: что неонорманизм — совершенно справедливая система представлений для Северо-Западной Руси. Но что она же совершенно неадекватна для Юго-Западной Руси. Потому что на северо-западе скандинавское воздействие было, и сильное, а на юго-западе этого воздействия не было или оно ощущалось крайне слабо.
Так, еле уловимый ветерок.
Но это — Новгородская Русь, северо-запад. А Киевская Русь, юго-запад, дистанцирована даже от такого сомнительного центра цивилизации, как Скандинавия. Киевщина поневоле имела дело не с самими цивилизационными центрами, а с их окраинами. Не с Римом и Италией, а с Германией и Польшей. Не со Скандинавией, а Новгородом. Не с Багдадом и Самаркандом, а с Шемаханским ханством на берегах Каспия. Исключение составляет все-таки Византия, и не случайно. Ее влияние все же сильней. Но после нашествия монголов и с Византией Киевщина взаимодействует слабее, чем с Сербией и Болгарией.
Получается, что славянский мир благодаря огромности занимаемой им территории изначально оказывается разорван между несколькими центрами развития цивилизации.
А часть территории восточных славян, по существу, вся Русь в ее историческом развитии, оказалась далека вообще от любых центров цивилизационного развития.
Человечество вовсе не стоит перед выбором между модернизацией и прогрессом или застоем и реакцией. Дух модернизации выпущен из бутылки, и вопрос стоит только так: приведет ли он человечество к самоуничтожению или к дальнейшей жизни?
Вообще-то, Европа — не географическое понятие. По крайней мере, не только географическое. Нет такого материка — Европа. Европа — это такая «часть света», то есть некое условное, исторически сложившееся понятие.
Первым ввел эти понятия Анаксимандр, живший на рубеже VII—VI веков до Рождества Христова в Малой Азии, в городе Милете.
С точки зрения Анаксимандра, центр почти плоской, еле выпуклой Земли занимало Средиземное море, а обитаемая земля, Ойкумена, делилась на две равные части — Европу и Азию. Анаксимандр и не думал приписывать какие-то различия обитателям Европы и Азии. Сначала не думали и другие греки.
Но опыт жизни подсказывал: в Европе и в Азии живут совершенно по-разному!
В Греции-Европе была частная собственность. Собственность, которая принадлежала отдельному человеку и которую никто не мог отнять или присвоить. В Греции и власть, и общество охраняли частную собственность.
В Европе жили граждане: люди, обладавшие неотъемлемыми правами. Никакая власть не могла отнять у гражданина его права или действовать так, как будто у него нет прав. Граждане сходились на площади и выбирали должностных лиц своего государства. У граждан была собственность, а у государства никакой собственности не было.
Если гражданина выбирали на государственную должность, он оплачивал необходимые расходы из собственного кармана.
Чем богаче был человек, тем более высокое положение он занимал. Частная жизнь человека определяла его положение в обществе.
