Разумеется, такого пана Ольшевского было не так трудно подкупить и даже вовсе не деньгами, а просто устроив пир на весь мир. Чтобы оголодавшие по своим Старовареникам паны ольшевские поели от пуза колбас, окунули роскошные усы в немерянное число кружек с пивом и вином… и проголосовали, как их просят, по-хорошему.
Но необходимость покупать, запугивать, убеждать, уговаривать сама по себе ставит богача-магната на одну доску с самым захудалым, лишившемся всяких средств к существованию шляхтичем. Даже самая нищая, не имевшая постоянных доходов шляхта, носившая не очень почетное название загоновой, имела нечто неотъемлемое, присущее ей по определению, и с этим приходилось считаться всем — и королям, и магнатам.
— Цыц! Молчи, дурная борода! — заорал Государь Московский и Всея Руси Иван III на старого, всеми уважаемого князя Воротынского. Только что отъехавший из Литвы князь не набрался еще московского духа; он осмелился, видите ли, возражать царю — нашему батюшке и тут же получил урок.
Можно, при желании, и не пострадать от гнева барина… Я хотел сказать, конечно, от царя. Например, боярин Иван Шигона очень даже выслужился перед Василием III, сыном Ивана III и отцом Ивана IV. Василий III решил постричь в монахини жену Соломонию. Причиной стало то ли бесплодие Соломонии, необходимость иметь наследников, то ли, как говорили злые языки, страстное желание царя жениться на Елене Глинской. Ситуация возникла деликатнейшая, и весьма выигрывали в ней понятливые слуги — например, митрополит Даниил с его проповедями о том, что бесплодное дерево исторгается из сада вон.
Соломония не хотела в монахини; билась, кричала, сорвала с себя монашеский куколь, топтала ногами. Нужен был тот, кто усмирит постылую царицу. Иван Шигона здесь же, в церкви, прошелся по Соломонии плетью, усмирил ее, заставил принять постриг и стал этим очень любезен сердцу великого князя. И сделал придворную карьеру в отличие от всяких шептателей и болтунов, втихаря осуждавших Государя Всея на Свете за развод с женой, возведение на престол девицы сомнительного поведения.
И чем отличается поведение дворянина Ивана Шигоны от дворни, бегущей вязать Герасима по единому мановению даже не руки, бровей барыни (помните сцену из «Муму»?), я не в силах понять. Дворня даже лучше, потому что ни при каких обстоятельствах не могла бы поднять руку на барыню, жену барина, что бы там барин ни выделывал.
Так вот, я не идеализирую политического строя ни Польши, ни Великого княжества Литовского. И не пытаюсь рассказывать сказки о фактическом равенстве всех шляхтичей перед законом. Фактического равенства перед законом, кстати, и сейчас нигде не существует, хорошо, если декларируется юридическое равенство. Но, по крайней мере, шляхтич, как он там ни был порой беден и угнетен, никогда не был и не мог быть ничьим рабом и холуем, как Иван Шигона и митрополит Даниил.
Любой загоновый пан Ольшевский из Старовареников привык, что он для всех пан, а его жена пани, что говорить с ним надо с уважением, что права его неотъемлемы, и что он не кто-нибудь, а шляхтич. А дети смотрели, как перед их папой снимают шляпу, слышали, как с ним говорят на «вы»… и учились. С детьми и внуками самого занюханного пана Ольшевского, которому мама и бабушка, может быть, только что поставила заплатку на исподнее, не приключилось бы того, что с детьми знатнейшего князя Воротынского, побогаче иного магната. Не получили бы они такого же урока.
При этом в Польше дворян было много, в отличие от прочих стран Европы. В Великой Польше шляхты было до 8% населения, в Мазовии — даже до 20%, в разных областях Великого княжества Литовского — от 3 до 6%. То есть школу цивилизованной жизни, уважения к человеческой личности и в том числе к самим себе проходил довольно заметный процент народонаселения.
Интересно, что слова «шляхетство», «шляхетность», «шляхетный», «шляхетский», широко употреблялись в Российской империи в XVIII веке. Слово вошло даже в название учебных заведений: Сухопутный шляхетский корпус (1732), Морской шляхетский корпус (1752).
По-видимому, было в этом слове нечто достаточно привлекательное, в том числе и для жителей Российской империи.
В Литве долгое время, по существу, до присоединения остатков Западной Руси к Российской империи, сохранялось и слово «боярин». Но слово это имело немного иной смысл, чем в Московской Руси. Там, в Московии, чем дальше, тем больше лишались права неприкосновенности и сами бояре, и их земли. В Литве бояре так и остались людьми, обладавшими полным набором рыцарских шляхетских привилегий и прав, владельцами неотторгаемых земель.
Но бояре не были тогда, в XIV—XVI веках, и не стали впоследствии символом рыцарства, а вот шляхетство таким символом стало. И не только в Литве и на востоке Европы.
Что характерно, процесс становления шляхты, ее превращения в силу большую, чем королевская власть, происходил и в Западной Руси — Литве. Развитие шло в том же направлении — от сильной княжеской власти ко все большему расширению прав шляхты и ослаблению великих князей.
