Вертя пистолет на спусковой скобе, архиерей сел напротив Варсавы. Прицелился.
— Это известный приход. Пьяный небось был? — Еввул подмигнул. — О чудотворных иконах слыхал? Та же тема. Не расстраивайся, пройдет. Нужно привыкнуть, и бесы снова обретут человеческий облик.
— Но по сути останутся бесами?
Еввул обошел заваленный мусором стол, остановился за спиной у Варсавы и приставил ему пистолет к виску.
— Убивать бесов внутри — наша работа, — сдавленным голосом сказал архиерей. — А если всех перебьем, от кого спасать прихожан будем? Поэтому ты, Варсава, вчерашний день забудь, возвращайся в Харитонов и служи богу верой и правдой.
Обливаясь потом, Варсава положил на стол заявление. Его нижний угол сразу пропитался разлитым кетчупом.
— Хоть стреляй меня, владыка, а не могу я видеть этих тварей. Они везде. Все, кто лицемерит, — упыри. Раньше только по пьяни было, теперь и на трезвую… не могу так всю жизнь! Например, вас, высокопреосвященство, я вижу полковником безопасности.
Еввул отнял дуло от виска иерея и погладил его пистолетом по голове.
— Далеко ты видишь, брат Варсава. Сильно, видать, тебя зацепило. Смотрю, церковные одежды на мирские сменял. По всем правилам надо бы потерять тебя где-нибудь в лесу, но уж больно ты человек толковый и работник ладный. Чую, пригодишься.
Взял бумажку, подписал ее и ударил круглой печатью. «ООО „Новая Церковь“» — рассмотрел Варсава оттиск печати, когда архиерей вернул заявление.
— Ну, стременную? — предложил Еввул, поднося стаканы.
— Теперь можно. — Ломаев выпил и зажмурился — водка пошла колом.
Открыл глаза и увидел, что архиерей одет в саккос, епитрахиль и митру. В руке вместо пистолета Еввул держал большой крест, крутя его на пальце за золотую цепь.
Беспорядок в кабинете остался прежним.
— Отпустило? — спросил архиерей.
Миша кивнул. Бывший начальник прицелился крестом и сделал шуточный выстрел губами: «Пф!»
— Всегда ждем обратно, — услышал Ломаев на прощание, — хорошие агитаторы нам нужны. Ничего личного, Миша, только бизнес.
Событий последних суток иному хватило бы для умопомешательства. А Ломаев вышел из кабинета в ясном сознании, с четкой мыслью, что сюда никогда не вернется.
В приемной сидел отец секретарь в черной рясе.
Бизнес-центр потерял офисный лоск — к выходу Бугай добирался по каменному полу, полутемными коридорами, уберегаясь от капающей с потолков воды. При свете дня оказалось, что купола, звонница и белые стены вернулись на место.
— Ну что, позавтракаем? — крикнул Ваня из открытого окна машины. — Садись, я знаю одно место, там такое мясо под водочку подают…
— Насчет водочки я пас, — ответил Ломаев, садясь на переднее место, — а то и у тебя на работе долго не задержусь. Поехали домой.
Столица проснулась. Людские потоки разноцветными струйками лились по улицам и размазывались по проспектам, сливаясь в одну картину, на которой изображена лицедейская маска. Загляни под нее — народ зажмурится от света и натянет маску обратно. В темноте жить гораздо удобней.
— Хорошая тема для статьи — итальянское возрождение нашего века, — вслух размышлял Ломаев, рассматривая пузатого гаишника, беседующего с водителем на трассе. — Хотя давай первое время обойдемся без шедевров.
— Может, будешь и дальше подписываться иереем? — спросил Ваня. — А то реально тираж потеряем.
— Нет, не буду.
Миша посмотрелся в зеркало заднего вида и увидел вполне человеческое лицо. Опухшее, но это пройдет.
Антон Горянин был неудачливый человек. Точнее, невезучий фотограф.
Ему пришлось стать фотографом, когда отец безнадежно слег. Без выставок не вступишь в Союз художников, а без красной корочки в кармане не удержишь за собой мастерскую. Антон жил на Зеленина, в бывшем доме герцога Лейхтенбергского, в огромной застекленной мансарде среди мольбертов, гипсовых бюстов и прочего хлама, оставшегося от отца и, скорее всего, от деда. Оба писали вождей, заводские пейзажи и голых женщин в свободное время, оба были фанатиками искусства. У Антона же с красками с юности не срослось. Зато с первой же «мыльницы», сменянной за бутылку у пьянчужки с первого этажа, пошли приличные кадры — оказалось, что у него к сорока годам прорезался верный глаз и то чувство композиции, которое сродни абсолютному слуху у музыкантов. Отец, уже лежа в диспансере на Березовой, успел порадоваться серии из двенадцати отражений — Антону захотелось снять город через мокрый асфальт, лужи и стекла витрин. Но на выставку — даже с поддержкой друзей отца, которой надо было пользоваться, пока держалась добрая память о старом Горянине, — не хватало.
