Преступники исповедуются мне, потому что их к этому обязывает закон. Остальным просто нужно, чтобы их выслушали и сохранили все в тайне. Мы не заменили церковь, но стали единственной отдушиной для тех, кто потерял веру. Те, у кого нет религии и бога, идут к нам, потому что даже неверующим иногда нужно исповедаться и выплакаться. И те, кто не доверяет психотерапевтам из-за их болтливости и продажности, тоже идут к исповедникам. В наш умный хитрый век информация — это божество, а я его жрец. Самоубийцы и психопаты; умирающие от рака, с которым так и не справились хваленые нанотехнологии, и оставленные жены; брошенные мужья и спившиеся неудачники — все они идут ко мне на исповедь…
…Мое долгое молчание Анжей принимает за растерянность, и к смеху в глазах подмешивается торжество. Он наслаждается собственной изворотливостью и хитростью. На протяжении сотен лет такие, как он, исправно снабжали деньгами либералов и демократов, медленно и неуклонно двигаясь к цели: абсолютной узаконенной безнаказанности. Любители всяческих свобод и не догадывались, какой клоакой отдает терпкий аромат вольности и всеобщей толерантности. Они истекали слюной на демонстрациях, отбивали костяшки пальцев, стуча кулаками по столам парламентов и Организации Объединенных Наций. Они срывали голоса на заседаниях Евросоюза и действительно верили в то, что бьются за свободу. Эти наивные интеллектуалы так и не поняли, что за всем этим стоят большие и грязные деньги. Эти деньги собирались из вырезанных органов похищенных людей, сожженных вен наркоманов, расстрелянных жителей бедных стран, которые даже не догадывались, что войны за независимость — это просто еще один повод для продажи оружия, для миллиардных сделок. И конечный продукт всех этих свобод сейчас стоит передо мной и гаденько улыбается.
— Каково это — чувствовать себя безнаказанным? — спрашиваю его.
В яблочко! Мне наконец-то удается сбить его с толку. Замешкавшись, Анжей неуверенно отвечает:
— Не знаю.
Датчики наконец отзываются покалыванием, умная техника уловила ложь и передала сигнал на центральный терминал. Впрочем, мне уже все равно. Я встаю, отхожу к дальней стене и сую руку в карман.
Тюремные охранники настолько привыкли ко мне за много лет, что давно перестали задавать дежурный вопрос: «Оружие есть?» Потому что проверять мои карманы не имеет смысла. Зачем, если исповедник не может солгать? Вот он весь, как на ладони! Охранники даже придумали шутку: «Лучшее оружие исповедника — правда, и хотя калибр мелковат, зато не дает осечки». Но я на всякий случай каждый раз задабривал их, принося хороший коньяк или дорогие сигареты, чтобы мы как бы подружились, чтобы у них реже возникало желание задавать вопросы.
Достаю из кармана гранату. Вот оно! Страх в его глазах! Как долго я этого ждал! Как долго я к этому шел! Все эти годы были лишь вступлением к последнему аккорду. Я ничего не понимаю в музыке, но знаю, как звучит симфония мести: бесконечно длинное вступление, мощный хорал, и… тишина!
Теперь ты знаешь, мразь, что чувствовали все эти люди, когда оставались наедине с тобой, когда неоткуда ждать спасения и нет надежды. Сейчас ты понимаешь, какими глухими могут быть стены, если о них бьется жалкая птица бессильного крика! Только в это мгновение ты осознал, что значит шагнуть в бездну!
Вырываю чеку из гранаты. Вступление окончено! Звучит финальный аккорд!
Хорал! Ода радости! Аллилуйя справедливости!
Казнить запятая нельзя…
Наш дом на отшибе стоит, сразу за ним Лес начинается. В этот дом мать перебралась, когда ее отлучили от церкви, а раньше Экеры всегда жили в самом центре Самарии, слева от храма, если стоять лицом на восток.
Самария — так называется селение, в котором мы живем. И планета наша называется так же, но не потому, что первые поселенцы поленились придумать разные названия, а потому, что, кроме Самарии, на планете селений нет.
Лес, что начинается сразу за домом, в котором мы живем, так и называется — Лес. Это потому, что лес на Самарии только один — этот. Если не считать селения, то Лес — единственное место на планете, где почти безопасно. Кроме чертовой гиены и лысого волка, никаких крупных хищников в нем не водится. Не то что в Гадючьей Топи, той, что сразу за Лесом, или в Барсучьей Плеши, в которую Топь переходит.
Нехорошее место Гадючья Топь, гиблое, какой только дряни там нет. Идти через Топь надо по тропе, и ни шагу в сторону, потому что если вправо-влево свернешь, то обратно запросто можно и не вернуться. А вот на Барсучьей Плеши никакой тропы нет. Зато там обзор хороший, шипастого барсука издалека видно, и если неохота с ним биться, то можно удрать.
