Есть ли альтернатива такому развитию событий? Есть, говорил я. А именно приход на смену посттоталитарным старцам режима либерализации. Так тоже в русской истории бывало. Не раз. На смену деспотическому режиму Павла I пришел либеральный режим Александра I, на смену николаевскому деспотизму - либеральный режим Александра II, на смену «сакральному» самодержавию Николая II - февраль 1917. Об этом, собственно, и была первая моя книжка в Америке
Смысл ее был в том, что, поддержав такую смену режима вовремя, можно изменит ь судьбу мира. Ирония в гом, что, как показала история, я бьы прав: на смену пост тоталитарному режиму в СССР, действительно, пришел режим либерализации, гласности. И испарились вдруг все страхи.
Но слабость всех моих аргументов, выглядевших, казалось, вполне з бедительно в моей самиздатской рукописи «История русской политич< ской оппозиции» (из-за которой я, собственно. и оказался в Америке), заключалась в том, что все они были ис горическими и теоретическими. А говопить то приходилось с жесткими прагматиками, искренне презиравшими теории и понятия не имевшими ни об истории России, ни тем более о русском национализме. Или с их советниками-советологами, единственная теория которых состояла в том, что либера шза- ция и тоталитаризм - понятия несовме< тные. как гений и злодейство. Представления о «посттотг литар ном режиме» в их обиходе не сущзствовало. Ни в нацистской Германии, ни в фашистской Италии (привычных моделях для суждения о тоталитарном СССР) никакой либерализации не произошло: то- тали гаризм в принципе неспособен меняться, либерализация,
Jerry с Haugh Richard Pipes
стало быть, немыслима. Так откуда же ей взяться в Москве? Удивляться ли, что мои аргументы отлетали от них как от стенки горох?
Откликнулась лишь русскоязычная пресса. Но с какой яростью откликнулась! Иначе, чем о «засланном казачке» обо мне и не писали. Борис Парамонов опубликовал уничтожающую статью «Парадоксы и комплексы Александра Янова» в главном эмигрантском журнале «Континент». Аргументов моих слушать никто не желал. Тем более, что отвечать я мог лишь в малотиражном парижском «Синтаксисе» и израильском «22». Оркестровал (и. подозреваю, оплачивал) травлю сам Александр Исаевич. Одного образца, пожалуй, достаточно: «Вот Янов. Был он коммунистическим журналистом, 17 лет подряд никому не известный. А тут с профессорской кафедры напечатал уже две книги с разбором СССР и самым враждебным отношением ко всему русскому. В "Вашингтон Пост" на целую полосу статья, что Брежнев - миролюбец. Смысл его книг: держитесь за Брежнева всеми силами, поддерживайте коммунистический режим». Это Солженицын. Такая вот, извините за выражение, «критика».
Не поспевая за жизнью
Так продолжалось долгих пятнадцать лет. В целом впечатление о них осталось двойственное. Лягушки в русскоязычном болоте, конечно, продолжали квакать. Но в свободном, т. е. в университетском, мире движение мысли началось. Страшно медленное, на первых порах беспомощное (мы сейчас увидим, до какой степени), но началось. Дай ему жизнь несколько лишних лет, оно, быть может, и дозрело бы до кондиций. Но жизнь не дала. Оттого и встретила Америка смену режима в СССР совершенно к нему неготовой. Прав оказался Черчилль, что Соединенные Штаты всегда принимают правильные решения, но... лишь перепробовав сначала все неправильные. Порою, как испытала на своем опыте Россия, правильные решения приходят слишком поздно, когда ничего уже не исправишь.
Вот как это начиналось. В мае 1981 года собрались, наконец, советологи в Вашингтоне на первую конференцию, посвященную русскому национализму. То, что я на ней услышал, навсегда останется самым странным событием в моей американской жизни. Первым выступил самый радикальный ревизионист советологии Джерри Хофф (Haugh) со сногсшибательным тезисом «Все русские - националисты».
Значит ли это, - спросил я - что Андрей Сахаров такой же националист, как, скажем, Леонид Брежнев? Или как Александр Солженицын?
Да, но он хороший националист.
Что за детский сад, право, «хороший», «плохой»? Объясните лучше бунт русских националистов против режима в 1960-е, и не только в самиздате, но и в подцензурной печати? Почему не признали они брежневский режим своим? И почему режим не признал их своими, натравив на них не только официальную прессу, но и КГБ, упрятав одних в лагеря и заставив замолчать других?
Не было у Хоффа на эти вопросы ответа. Но самое интересное было дальше. Ричард Пайпс (Pipes), историк, откровенно презиравший Хоффа, на конференцию опоздал и его выступления не слышал. И моих вопросов, на которые Хофф не мог ответить, не слышал, конечно, тоже. Каково же было изумление аудитории, когда он слово в слово повторил тезис своего антагониста? И как должен был удивиться Пайпс, что зал, слушая его, хохотал. Рассказываю эту историю, чтобы дать читателю представление о том, как жалко и беспомощно это начиналось.
Свидетель защиты?
