Рассказал бы это Солженицын, не скажу Белинскому, которого, как мы помним, страшно вовмущло аналогичное «открытие» Гоголя, но хпть Николаю I, потрясенному картиной помещичьего беспредела, развернутой перед ним на следствии д( каористами. Нет, не счел эту картину царь «сносной для жизни людей». Счел «невыносимой». И тотчас распорядился создать гекрстный комитет, которому было строжайше наказано немедленно положить этому конец.
Удивительно ли? Вот лишь фрагмент этой картины: «Помещики неистовствуют нал своими крестьянами, продавать в розницу семьи, похищать невинность, развращать крестьянских жен считается ни во что и делается явно». А ведь «функционировало» это в России вот именно что целыми веками. Нет, зря, право, полез в трясину истории русского крестьянства Солженицын. Уж очень страшные водились в ней лешие. Об одном из них еше в 185и-е напомнил в открытом письме Александру II Герцен. «В передних и девичьих , - писал он, - схоронены целые мартирологи страшных злодейств, воспоминание о них бродит в крови и поколениями назревает в кровавую и страшную месть, i оторую ос гановить вряд возможно ли будет».
А Солженицын уверяет: не считали его крестьянские предки, что «прожили слишком уже невыносимую жизнь». Ох, считали. Александр Исаевич, и как еще считали! Оттого и разнесли в куски самодержавную махину напророч( нной Герценом пугачевщиной, когда грянул их час. Как бы то ни было, на риторический вопрос Солженицына: «Внешняя свобода может ли был целью сознательно живущих существ?» - любой историк, да что там историк, любой образован- Соловьев ный человек без колебанийответит: «Еше бы!». Bcl европейские революции произошли как раз из-за этой «меньшей части свободы».
И чпрямь ведь, если верить Солженицыну, получалось, что и в 1648 год) в Англии, и в 1789-м во Франции, и в 1848-м во всей Европе восставшие во имя свободы народы гочно так же, как советские люди с неказенным образом мыслей, просто Ht понимали, что «свою гнутреннюю свободу они мог}Т твердо осущес гвлять и в среде внешне несвободной». И потому, безумцы, затеяли свои революции зря, по недоразз мению. Точнее, по недопониманию, что именно «сопрот] [вление среды награждает наши усилия большим внешним рез)'льтатом». Короче, совершенный бы вздор получался.
Кто это придумал?
Впрочем, как давно уже, я думаю, догадался читатель, и само это различие межд} «большей» и «меньшей» частями свободы вовсе не принадлежит Солженицыну. Поколения славянофильских мыслителей над ним работали. Для них это различие было императивно, ибо в центре их представления о свободе стояла необходимость ОПРАВДАТЬ самодержавие. Ибо означала для славянофилов свобода не столько гартнтии от произвола власти, как для любого европейца, в том числр и русского, сколько сокрушение «западного ига», поработившего, по их мнению. Россию при императоре-предателе Петре.
Н Е Марков
Это правда, во времена Петра российское самодержавие могло затеряться в массе абсолютных монархий, господствовавших в тогдашней Европе. Но уже к началу XIX века скрыт ь ргоотличие от них стало труднее. В особенности для людей проницательных, как, скажем, Михаил Михайлович Сперанский. Вот что писал он об этом в письме Александру I: «Вместо всех нынешних разделений свободного народа русского на свободнейшие классы дворянства, купечества и проч., я вижу в России лишь два состояния - рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называют себя свободными только по сравнению со вторыми, действительно свободных людей в России нет, кроме нищих и философов... Если монархическое правление должно быть нечто более, чем призрак свободы, то мы, конечно, не в монархическом еще правлении».
Иначе говоря, с самого своего начала самодержавие отличалось от классических абсолютных монархий именно ВСЕОБЩНОСТЬЮ рабства. А уж в середине XIX века, когда бывшие абсолютные монархии превращались (или находились на пути к превращению) в конституционные, т. е. в единственную разновидность монархии, у которой был шанс сохраниться и в XXI веке, не замечать эту разницу становилось невозможно. Русское самодержавие торчало среди всех этих монархий, как гвоздь. Но - вот парадокс! - как раз этим и было оно любезно славянофилам. Для них знаменовало оно последний оплот надежды на свержение «западного ига».
Так же, как их учителя, германские романтики-тевтонофи- лы, ратовали они не за права человека, но за свободу НАЦИИ. Если, однако, учителя боролись против всеевропейского деспота Наполеона, законсервировавшего распад их отечества на «жалкие, провинциальные, карликовые - по выражению Освальда Шпенглера - государства без намека на величие, без идей, без целей», то ученики-то жили в могущественной европейской сверхдержаве. И, следовательно, боролись они против фантома. Объединяло их с германскими романтиками лишь одно: и те и другие боролись против Запада - с его правами человека и прочей дребеденью, ничего общего не имевшей со свободой нации.
