— Юридически такая возможность есть, я уточнял. И это то, чего я достоин. Я признаю свою вину, — уверенно проговорил Аурей. — Признаю свой грех. Я должен умереть.
Ничего не ответив, Альберт сдёрнул со своих висков присоски и поднялся.
— Уже всё? — спросил Аурей
— Для первого сеанса вполне достаточно.
Сухо улыбнувшись, Альберт подошёл к Аурею, и, занятый рутиной, думал лишь о том, что, как врач, хочет узнать, хочет понять его. Отговорить страстного желания умереть.
Помочь.
Даже выжатый и почти обессиленный пропущенными через себя эмоциями и чувствами убийцы, Альберт знал, что хочет помочь своему пациенту.
Он примотал провода к положенным для этого частям машины и, взяв папку, сделал шаг к двери, когда его остановил голос Аурея.
— У вас не выйдет, доктор. Правда не выйдет.
— Не… выйдет что? — от неожиданности Альберт закашлялся на «не», но потом взял себя в руки.
— Не выйдет. Но я правда очень ценю. И… знаете, что? Хотите знать, что это?
— Что «это»? — голова у Альберта закружилась.
— Это. Знаете, что? — Аурей улыбнулся, но его глаза наполнились грустью. — То, что вы ощутили, почувствовали. Это беспомощность, доктор.
— Беспомощность… — повторил Альберт, и всё в его голове сошлось.
Он ощутил, что только что произнёс в слух причину того, что так терзало его во время поездок домой и на работу.
Беспомощность. Так просто, как можно не понять самому? Пока он шёл к Пилипчику, сердце билось особенно гулко, а в ушах шумело. Адкинс, он что… знает? Он — знает?
Конечно, как врач эмпатирует пациента, так и пациент тоже чувствует, эмпатирует врача. Но чтобы настолько? Первый раз за весь за все годы работы, пусть опыт и не самый большой, Альберт ощутил, что сеанс эмпатологии проводили скорее с ним, чем он сам. И эти ощущения были неприятны настолько, что выводили, выбивали из себя.
Поэтому он не меньше минуты стоял перед дверью в кабинет Пилипчика, выбитый из колеи. По его спине пот бежал почти что струёй, сердце часто колотилось, а коленки слегка подрагивали. Нельзя, чтобы Пилипчик видел его таким.
Альберт глубоко и часто задышал, успокаиваясь, и удалось ему это далеко не сразу.
Только после этого он постучал в дверь.
— Да–да…
Пилипчик ел сендвич, но сразу же убрал его в ящик стола, когда Альберт вошёл.
— Закончил? Рассказывай.
Что сказать? Как сказать?
— Это было сложно, — уклончиво ответил Альберт, крепко сжав папку в руках, вцепившись в неё пальцами. — Эмпатология убийцы — это тяжело.
— А ты думал, я шучу? Хах, — хмыкнул Пилипчик и откинулся на кресло. — А в остальном?
— Я не могу так сразу сказать…
— Горовиц, не мямли.
Альберт пытался говорить так, чтобы директор ничего не заподозрил.
— За неделю я закончу, — осторожно сказал он. — Это сложно, но я справлюсь.
— Справишься, значит…
— Случай сложный, — повторил Альберт, и это уже далось ему легче, потому что он говорил правду. — Но я справлюсь. Я чувствую, что это вызов для меня. Я обязан справиться.
— Уж справься, Горовиц, — внушительно произнёс Пилипчик. — Найди причину для того, чтобы Адкинс остался здесь до следующего квартала, а там уже я разберусь сам. Не подведи меня.
Альберт не нашёлся, что ответить, и просто кивнул.
Альберта слегка потряхивало до конца рабочего дня и всю дорогу домой, пару раз он основательно снижал скорость и парковался, чтобы перевести дух. Первый раз в жизни его настигло это странное состояние.
Его прочитали. Его прочувствовали. Не он, хотя и он тоже, но не до конца — если пациент прочувствовал тебя, а ты его нет, то, считай, ты не справился.
Почти. Лишь это немного успокаивало. Давало возможность держаться, ехать дальше.
Альберт еле–еле подавил желание броситься прямо в объятия жены, войдя домой.
— Ты чего? — даже несмотря на то, что он старался вести себя естественно, Лин сразу заметила, что что–то не так. — Поссорился с кем? Что случилось?
Поначалу Альберт хотел отмахнуться, сказать, что устал на работе, или выдумать что–то ещё, но едва только он посмотрел на жену, то на глаза его сразу навернулись слёзы.
— Лин, я… — он кинулся к ней не разувшись, сбросив пальто на пол. — Лин, я облажался! Как же я облажался! — обняв жену, Альберт ткнулся ей в шею.
— Тихо… тихо… Погоди, дай плиту отключу. Да отпусти ты, чтоб тебя!
В Альберте вспыхнула обида, но только на мгновение. Лин ушла на кухню и вернулась почти тут же, держа в одной руке пачку сигарет, а в другой зажигалку.
— Думаю, окно можно не открывать. Давай, рассказывай.
Он долго не мог понять, с чего ему начать, и даже крепкий табак любимых сигарет Лин не особо помогал — только в голове зашумело и кончики пальцев закололо, будто иголочками. Каждый раз, открыв рот, Альберт тут же говорил что–то не то и замолкал.
Лин терпеливо ждала.
Это и помогло Альберту. В конце концов он ухватил мысль за хвост, понял, успокоился.
— В общем, я провёл сеанс.
Он рассказывал так подробно, как только мог. Если бы повод был сколь угодно другим, менее серьёзным, Лин бы уже недовольно сморщила нос и отщёлкнула в него докуренную сигарету, добавив к этому что–то типа: «Очень мне интересна эта чушь, держи в курсе!».
