Прислушиваясь к болотным вздохам и чмоканью, он пробовал найти выход из топи, но каждый раз, стараясь не провалиться в трясину, возвращался к самолёту назад. Жилет для плавания из оранжевой резины он держал теперь всё время надутым. На всякий случай. Мало ли что… А чтобы не облепляли лицо и шею комары, засунул под шлемофон тряпку из майки — оторвал целый кусок. Тундра звенела от комарья, словно прихлынувшая к ушам кровь.
Выхода из топей, кажется, не было. Да и промокли от частых купаний патроны к ракетнице. Кончался неприкосновенный запас шоколада и сухарей, который Алексей достал из ранца парашюта. Всё складывалось очень скверно. Даже согреться было нечем на болоте, хотя в непромокаемой бумаге были и спички. Были топорик, компас и нож. Короче, вся экипировка северных лётчиков.
Стало казаться, что в его спасении в воздухе таилась какая-то насмешка судьбы. Или дьявольская запланированная игра: не суждено разбиться, значит, намечено что-то другое? Судьба только играет с ним. Но для чего? Чтобы мышка не думала, что может уйти, проявив волю? Стало быть, все 7 раз перед этим — ещё не судьба? Только её игра, насмешка? Каков же тогда конец?..
Суеверный, как и все лётчики, он боялся теперь не за себя, жаль было Таню, родителей. Даже не узнают о нём правды…
"Какой?.. — подумал он ошарашено. — Ведь я же ещё… живой. А думаю — как о покойнике…"
От фронтовиков знал: кто приговорил себя в душе, уже не боец. Мысль эта встряхнула его. Он понял: это тундра и одиночество угнетающе действуют на него. Надо уходить. Плыть, выбираться на сухое, где растут кустарники или деревья. Сидеть на месте — смерть…
Экономя "аварийный" паёк, он съел полсухаря, крошечный квадратик шоколада и закрыл от усталости и голода глаза. И тотчас представил себе заплаканное лицо Тани. Вероятно, ей сказали уже, что он погиб… Думать, что Таня плачет, Алексею было приятно. Но вдруг ход его мыслей принял иное направление…
"Погиб? Ну да. Ведь так думают сейчас, наверное, все. А, стало быть, и не ищут. Значит, я тут только теряю время и силы…"
Осенённый страшной догадкой, что его не ищут потому, что считают погибшим, Алексей мгновенно догадался, что произошло с ним 5 дней назад. Он уснул. И уснул, видимо, крепко. Ребята не дозвались его и покинули самолёт где-то в безлюдном районе. Радист Диких его пожалел и, обладая огромной физической силой, выпрыгнул не аварийным способом, а обычным, отодвинув плиту силой. Зачем? А на всякий случай, чтобы не брать на душу грех. И вот этот случай и спас его — редкий случай. На аэродроме об этом никто не знает. Считают, что самолёт врезался где-нибудь в болото. А он вот, может быть, перелетел даже на материк… И судя по тому, что в небе нигде ни самолёта, ни белого следа от него, место аварии находится где-то далеко от установленных воздушных трасс.
"Надо срочно выбираться! Плыть отсюда…" — твёрдо решил он. Но солнце уже садилось, и лезть в болото на ночь Алексей не решился.
Всю ночь он мёрз. А на рассвете проверил, на месте ли нож, топорик, пистолет с патронами в промасленной бумаге, и пошёл в воду. Оружие есть — тундра прокормит. Не может быть, чтобы живая тварь не повстречалась ему в тундре, если выберется на сушу. Но… куда плыть? В каком направлении?..
"В сторону понижения низменности, — решил он. — Стало быть, на северо-восток. Дойти до места, где начнётся приметное движение воды, определить его направление… Закон — везде один: вода из болот течёт в сторону понижения местности. В какую-нибудь речку, ручей. Ручей — в реку. Река — к морю, жилью по берегам. Пешком из таких мест не выйти, только по воде…"
Он пробирался по болоту долго, приглядываясь к воде, к понижению на горизонте. Стучал зубами, отогревался на кочках и снова двигался на северо-восток, пока не набрёл на ощутимое движение воды. Впереди показался кустарник, коряги от бывших деревьев, сгнивших в воде.
"Надо соорудить плот, если появятся деревья. Из кустарника не получится. Будет не плот, а сплошная мокрая ванна, — рассуждал он. — Недолго и утонуть где-нибудь ночью, если усну".
Он долго не мог отогреться на большой кочке, которая не тонула под ним. И хотя солнце стояло в зените и не было облаков, одежда на нём не сохла. И донимали, терзали кровопийцы-комары. Он тоскливо думал: "А всё-таки на болотах чаще гибнут не от голода. От холода, от воды. Лучше бы ударил ночью мороз. Сковал всё вокруг льдом. Тогда можно и выбраться сразу, и согреться ходьбой".
Так он и не ушёл в этот день со своей кочки. Не мог заставить себя лезть в воду. А на другой день оказалось, что всего в полукилометре от него началась суша. Сплошные болота кончились, появились чахлые деревца, и он развёл костёр. Высушился и обогрелся. Сделал небольшой плот на всякий случай, связав его прутьями и парашютными стропами, которые обрезал и прихватил с собой. Но почувствовал после этого жар во всем теле, закашлял и понял, что сильно простудился за эти дни. Тундра в сентябре — не Крым, не Сочи.
