Дни потянулись холодные, пасмурные — кончилось солнышко. А он всё не мог выбраться. Кашлял, слабел. Мёрз по ночам. Разве напасёшься дров на долгий костёр? Да и сырые они после дождей. Болота же — не кончились.
И вдруг в один из ненастных рассветов ударил мороз и пошёл снег. Сначала редкий, а потом всё гуще. Алексей подумал: "Если много насыплется, придётся делать какое-то подобие лыж… Тогда иди себе в тёплом комбинезоне и меховых сапогах, пока хватит сил. Скользи…".
Часа через 2, когда вся тундра стала белой, он ужаснулся. Ведь мог столкнуться во время полёта, когда спал, с берегом на малой высоте или с каким-нибудь деревом. И тогда… Значит, цифра получилась бы не 7, а 8? Перебор?..
Падал снег. Почёсывая подбородок, заросший густой бородой, Алексей словно почувствовал на себе взгляд — не Тани, а… Машеньки. Забытые глаза девушки, казалось, смотрели на него с болью и ужасом. Вспомнился хватающий за душу вой Барбоски в ту, последнюю, встречу — ведь это же был вой по его душе! — и стало невыносимо. Он представил себя малой снежинкой, тихо опустившейся с неба, тоскливо подумал: "А что, если и в самом деле… Кто найдёт тогда на этом бесконечном саване отдельную снежинку? Недаром древние считали: Харон, если наметил, от своего не отступит — всё равно возьмёт. А может, это мне за слёзы Машеньки?.. Господи, прости и помилуй!.."
Фигурка Русанова, спотыкающегося на белых кочках и творящего неумелую молитву, стала растворяться, уменьшаться, пока не исчезла в снежной круговерти совсем. Будто и не было здесь человека. На сотни километров кругом не было. Мало ли чего спрятала тундра в болотах, засасывая в себя навеки. Разве скажет…
Пройдёт время, и тундра упрячет и самолёт, распластавшийся на мхах. Так затянет его, что не останется и следа. Болотам некуда торопиться, время для них — вечность.
Алексей испуганно и часто оглядывался. Не было следов от его ног! Ещё живой, а следов уже нет…
Конец
