Авдеев, исхудавший, со сжатым лицом, расхаживает у гримёрки по коридору, сцепив руки. Капралов, выпятив живот, с усталым спокойствием, как по рельсам, кругло вымятому следу, поёт арию Сусанина про последний час. Елена быстро доводит программу до ума, отсекая лишнее, коротким карандашом, не без игры в решающий момент. Заклеиваю скотчем письмо. Новая ближе всего в первый раз. Холод и ясный воздух, короткое лицо. Словно тяжёлой, самодовольной грязью.
Иллюстрация на обложке — дышит, дрожит, излучает плотный горячий цвет, пойти в неё — в картинку, к её рукам, перевёл часы и серебристая стрелка неуклюже ложится на случайное место. Доброта, сочувствие, радость ещё заметны, иногда слышится пение, смех, иногда голоса светятся... Поможет пройти... Нарисованные цветы, фальшивый кирпич на лучшем месте, пухлый, пустой и не разорвать... рассвет и звоны... Служба... Бесу трудно слышать, мучается, ворочается в душе, яйцо с червями, жаль и беса, иногда поркыт, зверит ему рыло в зеркало, припугивая, собой любуясь, играя в торжество, и не может коснуться глаз, в которых покой.
Володя здоровается за руку и выпускает руку не сразу, проводит пальцами по ладони. Смотрю ему в глаза: сухое лицо, а глаза водянистые, голубые, в них светится напряжённое внимание. Внизу как и я вне иерархии. Педераст и проверяет
Юра настраивает клавесин в ледяной оркестровой... На пианино пытаюсь разобрать сонату Айвза — в Курске сотню лет спустя. Авдеев, обещал, не пришёл и не будет, наверное, «Любви поэта». Сухой искристый снег великолепными извилистыми косами струями жилами лентами как из свежего легендарного прошлого русского мира без червивого пенопласта лубочного не доострённого до фашизма с иронией хотя со своим гниением и насилием не лучшего но который уже картинка временно в нашем и не совсем по своей воле. Нет, это другого духа снег. Но всё же честно белый в декорациях и лежащий парусом зеркалом стеной для письма пустыней рисовал молчание твоей чистоты снег и в твоих рукавах и капюшоне комками снег.
Вернулся и вошёл — тяжёлая дверь, броня, пластиковый предбанник, почта, охрана, мухый зал свиданий, загороженный этаж, не пролезть и не пройти... Делал точки за пианино и стал уходить в коридор где пылающий мрак и ёлочные огоньки. Каждый видел его уходящим от себя он же уходил внутрь себя потом темнота закрылась мягко за ним, как губы.
Вечером в малом зале филармонии на пианино играл Свиридова Баха вышел и слышу снизу со сцены большого зала рояль фраза из Баха говорится неуверенно повторяется обрыв снова кусок мысли огрызок соль минор спустился вниз дочь Коробецкого Полина играет в темноте пустой зал отец рядом смотрит за ней — крепко пожал руку — чего-то стесняясь — чего? Всё хорошо. В ту минуту, только минуту, может быть, меньше. Уже уходящая, с трудом понятная музыка чувствуешь особенно красивая как раньше может быть никогда светлая на прощание.
Снег в лицо яростно торжественно всюду Виталя закутан шарф шапка перчатки капюшон утеплённый морщится снег сечёт ему лицо нос каменеет губы трескаются рядом распахнутый без шапки перчаток и тем более шарфа легко это легко и он сначала ждёт когда начну мёрзнуть потом: «Ты — сумасшедший!»
серый
синий
твоих глаз но цвет ещё если долго то постепенно могу вспомнить
холод в комнате холод в коридоре сортире душевой, поэтому в общаге тише чем обычно, на улице холод и под окнами никто не бухает, но по-настоящему тихо здесь не бывает никогда. Издалека Елена приветствует радостно иду ближе но увидев небритый мятый немытый она рисует лицом презрение безразличие уходит
щетина пугает их, захожу в концертный отдел и пальто на кресло сажусь читаю она выходит и за дверью
Что он делает?
Просто вошёл, сел! Сидит!.. — испуганно как если не просто болен — опасен, заразен
и глуп как в smells like teen spirit
Юля с Андреем в машине. Теперь у них другая новая хорошая машина. Сажусь к ним в машину. Юля рассказывает взахлёб и грубо, путая слова. Андрей следит за ней, как за шальным, она тянет пунцовые неровные ногти, губы, выгоняет на мороз говорить, когда на мобильный звонят Андрею — они поменялись — в то же время раскрылись, особенно вырос Андрей теперь могу оценить его ответственность и вышел из их новой машины пошёл по хрустящему беззащитные руки Повесил у себя на стену рисунок Лерки. Открытая синяя ладонь поверх двух шаров, красного поменьше лилового побольше. Если над красным не прикасаясь то лилового коснулась мизинцем и свободный яркий оранжевый следом свет на шаре в мизинце соединил их исполнил рисунок свежестью движением и тонкая синяя линия от ладони косо вниз — что не перчатка, что за ней — невидимая рука — глубокий радостный
