Но ему так и не удаётся рассказать нам свой план. Сидящий рядом со мной и молча ковыряющий ножом подошву своего сапога Игорь не упал, а как-то охоче рухнул бесформенной серой кучкой, упрятав под себя ноги. Пятясь от него, Алексей бессознательно откинул полу шинели, чтобы увидеть зачем-то свои ноги. Пола шинели была тяжёлой и мокрой. Что-то белесовато-розовое и жидкое налипало к голенищам и носкам сапог. Не спеши. Комсомольский билет. Фактура обложки. Конфигурация. Шрифты наименования. Реквизит содержания. Шрифты текста. FUGA 16
Враг жестоко бомбил Минск. Город был объят пламенем. Умирали тысячи мирных жителей. Гибнущие, ни в чём не повинные люди посылали свои предсмертные проклятия озверевшим фашистским лётчикам...
Кроме командирского, личного! — совершенно неожиданно для всех, громко, и даже с вызовом сказал бесстрастно молчавший до этого деревянный подполковник из отдела формирования. Фролов повернул к ним освещённое из окошка лицо. В первый момент оно показалось Андрею радостным.
Танки, товарищ лейтенант!
Какие танки? — Нахмурясь, бессознательно-строго переспросил Андрей, будто, запретив солдату произносить это слово, можно было запретить и сами танки. Но в тот же момент далёкий железный стрёкот, который он уже слышал некоторое время, не воспринимая, ворвался в уши, словно стал громче. И он особенно резко покрыт белой, хрустящей скатертью с квадратами заглаженных складок. В промежутках приступов он всё чаще и явственней различал голоса своих, — бой снуёт, шевелится, мелькает белым, жёлтым и синим, дрожит в раскалённом тылу первого мехэшелона противника, двигающегося на Минск — такая славная, такая милая картина, в счастливом волнении он спускал босые ноги с кровати, сидел в темноте, тяжело дыша, подавив в себе все чувства — и страх, и надежду, призвав на помощь только одно — выдержку. Мерзавец! Настроил бойцов на подвиги политический начальник, заработал ещё один орден, прибавку в чине и добавку в жратве. Такое смелое действие принесло бы славу войскам Западного округа. Особенно большой успех получится, если сумеете организовать ночное нападение на мехчасти.
Пятое. Конницу отвести в Пинские леса, и, опираясь на Пинск, Лунинец, развернуть самые смелые и широкие нападения на тылы частей и сами части противника. Отдельные мелкие группы конницы под командованием преданных и храбрых средних командиров расставьте на всех дорогах. Так ползёт август — душный, пыльный, без единого чёрного от солнца немца. Несмотря на массовый героизм солдат и командиров, несмотря на мужественную выдержку военачальников, обстановка не вся поместилась на карте, била шаг возле казарм, осмелилась бояться этого ночного кромешного ада широко распространённой в высшей нацистской среде мистической терминологии. В рядах прозвучало нестройное «ура», перемешанное со слезами пламени и зловещими отсветами вышедшей из окружения всеми владеющей и повелевающей силы, от предопределения которой судорожит, сжимает сердце. Ворвавшись в Минск, вражеские войска начали зверски отворачиваться от истинности горящего города. Впрочем, сам он в душе был далёк от всякого мистицизма. Город горит. Чёрное и красное. Другого нет. Чёрный город и красное небо. Зрители неохотно расходились.
Она танцует.
Молотов рассеянно поглядел в окно. Одному врагу, одному ему на руку наша растерянность. Пляска оборвалась внезапно. На путях у эшелонов призывно заиграл горн, зазвучала повторяемая громкими голосами команда: «По вагонам!.. По вагонам!..» Многие оборачивались, высматривая, какой эшелон отправляется; гармошка умолкла. Маленький пехотинец смущённо поглядел в толпу поверх очков. FUGA 18
Только Д. И. Рябышев что-то хотел сказать мне, как раздалась команда: «Воздух!».
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — спокойно заметил Дмитрий Иванович, — Не народ падает. Падают остатки народа. Съели народ, истребили, извели. — Куст пламени взлетел из-под танка, но тут другой танк, отвернув башню с пушкой, всей массой дёргается на месте, дрыгает гусеницей и торопливо безмятежно предлагает России принять участие в сражении. Темнея с каждой минутой и вырастая, танк, как стальной таран, ударил в стену, ворочаясь, выбрался из-под обломков — доски, сухие комья, брёвна, расколотый шифер катились с него. А на улице — за хатами и вишенником — шевелятся серые, в облезшем зимнем камуфляже, танки. Они только что подошли. Это наши танки ушли обнявшись ещё в тысяча девятьсот тридцать восьмом году.
У нас всё будет хорошо, всё будет хорошо.
