— Пусть спит, Лена, ты не трогай его. Ты тоже ложись. А я сейчас Арсена позову.
Мехрибан-ханум вышла.
Елена все же не выдержала, взяла малыша к себе на диван, легла рядом с ним, легонько прижалась щекой к теплым кружевам на одеяльце.
— Недоросток ты мой… кровушка… — Она блаженно закрыла глаза. За все это время она так и не смогла привыкнуть к виду своего малыша.
Вошел Арсен, бесшумно прикрыв за собой дверь, на цыпочках приблизился к Елене. Она все еще лежала с закрытыми глазами. Он, склонившись, осторожно прикоснулся губами к ее щеке. Елена открыла глаза, обдав его озерной синевой своих зрачков.
— Кажется, я задремала… Так уютно с ним. Хочешь взглянуть?
— Хочу. Только он спит, не надо его тревожить.
— Он всегда спит, — сказала Елена. Потом подумала и добавила тише: — Он еще долго будет спать. Мне страшно.
— А мне — нет.
— Правда?
— Я ведь сам родился таким, семи месяцев не было.
— Сядь возле меня.
Арсен сел, поцеловал ее глаза, лоб. Елена пролепетала с улыбкой:
— Даже если ты сказал неправду, все равно хорошо, что ты это сказал… Ой, как я люблю тебя.
Арсен взял ее руки и прижался лицом к ладони. Проронил глухо:
— Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь.
Елена легко сжала его лицо.
— Что я должна простить, милый?
Арсен в потрясении взглянул на нее. Он ждал каких-то слов, только не этих.
— Глупый ты мой, — сказала Елена, неожиданно светло улыбнувшись. — Давай лучше посидим молча. Только ты не выпускай моих рук. Мне сейчас так хорошо.
Он обнял ее и прошептал:
— Тебе надо поскорее окрепнуть, Лена.
Елена непонимающе подняла на него глаза.
— Как только ты поправишься, мы уедем отсюда.
Он и сам не верил тому, что произнес. Сказал, потому что давно уже догадывался, — хотя Елена ни разу, ни единым словом не обмолвилась, — как ее угнетает то, что он вынужден жить оторванным от родных мест, от привычной среды, от любимого дела, она постоянно чувствовала в этом свою вину перед мужем, хотя никакой ее вины не было.
— А куда? — спросила она. Потом неуверенно добавила: — Лучше к нам.
— К твоим?
— Нет, — сходу ответила Елена. — К нам, в село. Как бы это ни звучало странно, что бы там нас ни ожидало, мы не имеем права бросать родных стариков. Это грех.
Арсен посмотрел на Елену, и нежность к ней растеклась по его душе.
— Не знаю, — задумчиво произнес он. — Но ехать надо. Не мотаться же всю жизнь по чужим углам.
Елена медленно, но уверенно поправлялась, и к ней вернулась прежняя живость, на лице появился легкий, здоровый румянец, в глазах заиграл озорной синий блеск. По двору она уже перестала ходить с опаской, обходя каждую неровность земли, боясь упасть. Шаг стал пусть и недостаточно твердым, но более уверенным. Но самым, пожалуй, убедительным признаком ее выздоровления было то, что к ней вернулся ее смех — звонкий и раскованный, который так любил Арсен. Молодость брала свое. Но и от молодости многое убыло: появилась какая-то не по возрасту и не бросавшаяся в глаза строгость, сдержанность, особенно тогда, когда она брала ребенка на руки. В такой момент лицо ее преображалось, и, казалось, от него исходило тихое, умиротворяющее сияние материнской мудрости и любви.
И Арсен в такие минуты ловил себя на том, что робеет перед ней. Это была не та Елена, веселая с виду, безумная девчонка, радостно идущая навстречу своей судьбе, бесстрашно принимая ее удары и ласки.
И все же это была она — его Елена. И это больше всего радовало его и придавало силы. Не меньше силы придавало ему и четкое, интуитивное (он не мог бы его понять разумом) ощущение того, что в скором времени он вернется в родные края. Пришедшая однажды под влиянием внезапного душевного подъема, эта мысль уже не отпускала, с каждым днем все глубже проникая и упрочняясь в нем.
Счастье, подумал Арсен, это когда утром с радостью идешь на работу, а вечером с радостью возвращаешься домой. Именно это и происходило с Арсеном, став смыслом его будней. Он действительно утром с радостью шел на работу и с радостью возвращался домой, не чувствуя ни усталости, хотя руки и спина по-прежнему гудели, ни досады от бессмысленности дела, которым занимался. Елена замечала в Арсене эту перемену, но не понимала, что с ним происходит, а он не мог толком объяснить свое состояние. Он чувствовал — надо лишь набраться терпения, чтобы преодолеть происходящее сегодня. Об этом и говорил Елене. Она улыбалась его непонятным словам. Но радовалась этому. Просто радовалась. Она умела радоваться.
Интуиция, если это была она, не обманула Арсена. Как-то вернувшись с работы, он застал во дворе Мехрибан-ханум. Она развешивала постиранное белье. Поздоровавшись с ней, он хотел пройти в дом, но та удержала его за локоть и таинственным полушепотом сказала: «Дело есть…» С тем же загадочным видом она извлекла из-под фартука запечатанный конверт.
— Сегодня утром получила, — прошептала она, кося глазом в сторону дома. — Письмо. Тебе. Не знаю, от кого, но я так подумала: если, упаси Аллах, что-нибудь плохое написано — пусть Лена пока не знает, а то волноваться будет. А если хорошее, ей сам скажешь. Жене всегда приятно слышать хорошее от мужа.
