— А кто нам разрешал под навес?
— А вы что, сами не сообразили? Ладно, ступайте под навес. Живо, живо, а то, не дай Бог, захвораете, потом мне же придется отвечать перед вашими мужьями.
— А у кого нет мужа? — оскалилась Евгине. — Вот у меня, например, нету его, сукиного сына. Околевать мне, что ли?
— С чего бы тебе околевать? Ты баба здоровая. Кровь с молоком, никакая болезнь не возьмет! Ну, хватит зубы скалить, ступайте под навес!
Женщины шумной гурьбой ворвались под навес, фыркая и отряхиваясь, словно только что вылезли из проруби.
— Что, замерзли? — ухмыльнулся сторож полевого стана, одноглазый Теван, сидя перед раскрытой дверцей печки и вороша в ней угли обгорелой палкой. — Я же сказал: идите, будет дождь.
— Когда это ты сказал? — удивилась Евгине.
— Ну, хотел сказать… — поправился старик.
Рубен тоже въехал под навес, прямо на своем мотоцикле, и остановился, уткнувшись передним колесом в дверь картофелехранилища, находившегося тут же, у виноградников. Слез с сиденья и, повернувшись к женщинам, сказал будничным голосом:
— Елена, я сейчас был на почте, там тебе письмо от Арсена…
— От Арсена? Где? Вы не взяли?
— Как не взял? Вот оно! — Он достал из кармана гимнастерки смятое письмо.
Елена схватила письмо, поглядела на него сверху, снизу, потом, улыбнувшись, смахнула слезы, отошла в дальний угол навеса и стала непослушными пальцами надрывать конверт. Женщины невольно притихли, даже Евгине шепотом укорила Рубена:
— Не сердце у тебя, а камень необтесанный! Такое письмо в кармане держишь и молчишь.
— Что же, по-твоему, я должен был под дождем отдавать? Да и задержал-то не больше минуты, — оправдывался бригадир.
А Елена тем временем читала и перечитывала листок из ученической тетрадки, исписанный карандашом, то улыбаясь, то снова утирая слезы, не видя вокруг себя никого и ничего, даже того, что некоторые из женщин, сами того не замечая, тоже вместе с нею то улыбались, то утирали слезы. Марго подошла к Рубену и так, чтобы Елена не услышала, сказала вполголоса:
— Слушай, Рубен, ты отпусти ее домой, пусть своих порадует, а? А мы за нее отработаем.
Рубен усмехнулся.
— Без тебя я, наверное, не додумался до этого, да? — Он посмотрел на плотные свинцовые тучи, обложившие небо. — Этот дождь, кажется, зарядил на всю неделю. По-моему, вам всем надо расходиться по домам. Только на чем ехать?
Евгине, услышавшая их перешептывание, тоже подошла.
— А ты сперва отвези ее в село и, если встретится какой-нибудь грузовик, пришли его за нами. А не встретится, тоже не беда, пешком пойдем, нам не привыкать.
Рубен задумчиво поглядел на Евгине и улыбнулся.
— Ей-богу, Евгине, ты иногда умные слова говоришь.
Елена, наконец оторвавшись от письма, устало опустилась на скамейку, недоуменно уставилась в пространство, но на ее губах блуждала едва заметная улыбка. Женщины обступили ее:
— Ну как, Лена, как он там, наш Арсен?
— Где он? В каком городе?
— Ну не томи же, по глазам видим — письмо хорошее.
Елена прижала письмо к груди и закрыла глаза.
— Ой, девушки, миленькие, родненькие, он же совсем рядом, рукой подать!
— Как рядом?
— Где рядом? А сказали, что увезли куда-то далеко!
Елена вдруг раскрыла глаза, одарив всех ослепительным сиянием озерной синевы.
— Он в Баку!.. Понимаете, в Баку. Был в Закатале, не знаю, где это, а теперь он в Баку, в тамошней колонии.
Девушки переглянулись между собой, одни с недоумением, другие разочарованно: Баку — это без малого пятьсот километров туда и столько же обратно. Непохоже, чтобы «рукой подать»…
— Девочки, она хочет поехать! — воскликнула Евгине. — Клянусь Богом, она хочет поехать к мужу!
Елена радостно запрокинула голову и рассмеялась:
— Ну конечно, поеду, девочки, милые, хорошие! Это же совсем близко, и он ждет меня, я должна ехать!
— Он пишет, что ждет? — спросил Рубен.
— Нет, Рубен, он этого не пишет, но я же знаю, я по себе знаю!
— Вот так и скажи, — вставил охранник Теван, — так и скажи, что ты сама хочешь поехать к нему.
— Сама, сама, сама, Господи, конечно, сама! — смеялась Елена радостно, раскованно, как уже давно не смеялась.
Охранник выпрямился, захлопнул дверцу печки и, вытирая слезящиеся — наверное, от дыма — глаза, сказал:
— Езжай, дочка, ты правильно говоришь, он там тебя непременно ждет. Ты слушай свое сердце, оно не обманет. Да хранит тебя Бог!
Слова старика прозвучали, может быть, излишне торжественно, но почему-то никто из женщин не засмеялся, хотя в другой раз ни одна из них не упустила бы столь подходящего случая позубоскалить вволю.
Рубен молча развернул мотоцикл.
— Садитесь, Елена, отвезу вас домой.
— Как? Сейчас?
— А что? Разве не хотите?
— Как не хочу? Но я же на работе.
Тут Евгине, напустив на себя сердитость, прикрикнула на нее:
— Ненормальная, что ли?! Тебе говорят — садись, значит, садись и поменьше разговаривай! Что надо, мы без тебя сделаем.
— А сегодня тем более делать нечего, — наперебой заговорили остальные, да так энергично, что сторож Теван заткнул себе пальцами уши и заорал:
— Тише вы! По одной не можете говорить, что ли?
— Не можем, — откликнулись женщины.
