Во всех придорожных деревнях от изб смотрели на нас из-под руки старухи, шевелили блеклыми губами, читая лозунги. Мальчишки, завидев необычные подводы, срывались с места и наперегонки неслись к полевым воротам, загодя открывали их. Не канючили, как обычно, гостинчика, а замирали по-солдатски, руки по швам, или махали нам. Не кто-нибудь едет — комсомольский обоз везет хлеб для фронта. Они это понимали. Вон рожицы какие радостные и смышленые.
На приемном пункте сторож, припадая на некрашеную деревянную ногу, прошел вдоль возов, потеснил обычных сдатчиков.
— Расступись, расступись. Организованный комсомольский обоз! — покрикивал он, ведя за узду Галинкину лошадь.
Не знаю, как других, а меня в жар бросило от всеобщего внимания, от нашей необыкновенности.
У амбара ловко вскочила на мою телегу товарищ Сокол.
— Митинг считаю открытым!
Она была в том же дождевике, с той же командирской сумкой в руке, но без шапки. Я с изумлением увидел, что у товарища Сокол совсем девчоночья толстая коса. Оказывается, она очень молодая.
Уполномоченная рубила рукой воздух и говорила о том, что каждое наше зернышко — это пуля по врагу. И чем больше будет таких обозов, тем больше пуль полетит в фашистов, тем ближе станет день победы. Победа зависит от каждого из нас.
Красиво и сильно говорила товарищ Сокол. Даже что-то волной поднималось в груди.
Я весь сжался, меня пот прошиб, когда на телегу поднялась Галинка. Она волновалась, теребила платок и молчала. Вдруг ничего сказать не сумеет или голос сорвется? Стыд! Я схватился за грядку телеги и замер, боясь взглянуть на нее.
Но недаром была Галинка решительной Араповой породы, справилась с собой и заговорила, причем хорошо и просто. Сказала она примерно так. Вот, мол, наши люди из деревень наших воюют, не щадя себя. Очень тяжело им. Пусть они чувствуют, что мы думаем о них, заботимся, любим их. И вот хлеб этот, убранный нашими руками, высушенный в русских печах, — знак этой любви.
Не знаю, сама ли все это она надумала сказать или мой дедушка посоветовал ей такую речь сделать, но хорошо это получилось. Женщины-возницы начали утирать глаза уголками платков. И мне уже казалось, что Галинка не могла иначе сказать. Я подумал, что это она и для Андрюхи говорила, особенно про любовь. А если для него, то определенно сама всю речь эту приготовила. Конечно, сама. И теперь напишет ему об этом на фронт.
Вовсе незнакомые люди говорили о Галинке с похвалой:
— Вон у вас какая отличная девчонка есть! Просто молодец!
А я это всегда знал. Всегда знал, что она такая отличная.
Запомнилась мне еще одна поездка с зерном на станцию. Но эта не была такой приятной.
Тянулись одна за другой шесть наших подвод. Ванюра прихватил с придорожного поля беремя гороху. Видно, и здесь горемыка-председатель вроде нашего Сана. Руки до всего не доходят. Я тоже притащил охапку гороха. Но он почти весь вытек на землю. Стручки пустые. Но нет, вот есть один, зеленый еще, с мягкими горошинами. Ехали и жевали горох, а мерину Цыгану — гороховая солома.
— Эй, иди-ка ко мне! У тя мерин смирный, расскажу кое-чего! — крикнул Ванюра.
Я слез, догнал передний воз, плюхнулся на мешки рядом с ним. Он лежит, сонно глядя из-под фуражки на однообразно вздрагивающую дугу. Губастое лицо с мягким носом вялое. Вдруг в рыжих глазах его выскочила из-за сонной поволоки азартная искра.
— Слышь, чего расскажу-то. — Но еще молчит. Наверное, придумывает.
Ванюра мастак врать. Прошлый раз он всю дорогу заливал, будто Феня сама говорила ему, что Сан ей не нравится, а нравится Ванюра.
— Я бы женился на ней, — рассудительно говорил Ванюра.
— Тебе ведь всего тринадцать, — сказал я.
— Это по документам тринадцать, — согласился Ванюра. — А на самом деле я на четыре года старше. Мне уж семнадцать, можно жениться.
Он, наверное, забыл о том, что мы с ним родились в один час, что вся деревня знает, как нас мыли в одной бане, на одной лавке. Но я не перебивал его выдумной рассказ. У Ванюры интерес ко всяким запретным для нашего возраста вещам. Он рассказывает о том, что Феню он приметил давно. Однажды она купалась в пруду. Он взял да утащил ее одежду и смотрел из березника, как она выскочила на берег.
Эту историю я знаю. Ванюра и тут приврал: Феня нагишом на берег не выходила, а кликнула Галинку. Та принесла одежду. А одевшись, Феня сразу поймала Ванюру, докрасна надрала уши, а под рубаху и в штаны насовала крапивы. Ванюра орал тогда благим матом.
По Ванюриному же рассказу получалось, что после этого-то и сказала Феня, что ей нравится он, а не Сан. Вранье, конечно, чистое. Но мне не хотелось уличать Ванюру. Пусть — дорога короче.
На этот раз Ванюра не торопясь достал кисет с каким-то голубеньким цветочком. Скручивая толстенную, в большой палец, козью ножку, сказал, как бы между прочим:
— Галька ведь мне его вышила.
