А дня через три после драки, беспокоясь, что осенние обложные дожди расквасят дороги, уходил я из своего Коробова. Надо было и с учебой и с работой определяться. Дедушка и так боялся, что я много дней пропущу в школе. Он ведь ничего не знал.
Волдырь на лбу я старательно прикрыл челкой. Под глазом только остался синяк. Но дедушка не знал, отчего появилась такая слива. Я сказал, что впотьмах наскочил на жердь.
— От оказия! — расстраивался он. — Да ты ведь глаз мог выстегнуть. Ходи как-нибудь поосторожнее.
Ефросинья, процеживая в кути молоко, хитро косилась на меня. Она-то все знала.
Вечером перед отъездом Галинка тайком вызвала меня в сенки и, сунув на прощанье такой же туесок меду, какой приносил Митрий Арап на помочь, прошептала:
— Спасибо, Паша! Спасибо! Ты хороший. Я Андрюше написала о тебе. Ты хороший.
Я не знал, что говорить. Почему она так сказала? Почему я хороший? Вообще хороший или потому, что подрался с Ванюрой? А может, на станцию с ней ходил, так из-за этого? Вернее всего, Феня не утерпела и рассказала Галинке о драке, а может, уже от дымовских ребят донеслось. Такие происшествия в тайне не сохраняются.
Дедушка проводил меня далеко за околицу. В этот день уже проказничал подзимок, крутил вовсю снег.
— Ишь какой краковяк. Как ты дойдешь-то? — беспокоился он.
— Я-то дойду. А вот ты как? — Меня и вправду беспокоило, как дедушка по зиме доберется до города. Он весь больной, у него одышка. — Поехали вместе. Или давай я останусь.
— Учение-то запустишь. Иди, милок, иди. А я еще сани починю. Некому ведь в колхозе сани ремонтировать. Да и на току привод надо починить. Я уж потихоньку соберусь с силой, помогу им.
А раз он так сказал, будет помогать, пока колхоз все зерно не обмолотит. Хоть бы он снова не простыл.
Мы обнялись. Постояли так, и я пошел, помахивая дедушке рукавицами, припасенными заботливой Ефросиньей. Дедушка все стоял, глядя мне вслед. О чем он думал? Обо мне ли, о папе или о своей жизни? Одно знаю: думал с добрым чувством о людях, об их житье.
Я шел все бодрее и бодрее, хотя снег не переставал. Я был в хорошем настроении. Вспомнил: когда мы проходили с дедушкой по проулку, выскочила Галинка в легком своем платьице, пожала мне руку:
— Приезжай, Паша. Обязательно приезжай, — и насовала мне в карманы телогрейки подсолнечных семечек. — Веселее с ними пойдешь.
Я шел и думал: каким буду через год, когда приеду снова? Наверное, сильно вырасту. Может быть, к тому времени разобьют фашистов и в деревне будет опять так же весело и людно, как перед войной. И Андрюха приедет в Коробово, и Игнат, и Соломонидин Семен, все наши.
Вьюга унялась. Вокруг стало нестерпимо бело от первого выпавшего снега. Он еще лежал в раздумье: то ли таять, то ли подождать, а потом растекся, забурлил в ручьях, как весной. Рано еще снегу окончательно ложиться на землю: вон сколько не убрано овса, ячменя, льна, а у нас в Коробове не выкопана еще картошка. Эта забота теперь и мне была понятна, как дедушке, как Сану. Картошки много еще копать. Но хорошо, что овес успели выжать. Я тоже его жал.
В котомке, которую я смастерил, сунув в углы мешка по луковице, был у меня чуть ли не пуд муки. Это я заработал в колхозе. Да еще был там у меня Галинкин туесок с медом и Ефросиньина поллитровка с топленым маслом. Это такое богатство! Теперь мы будем делать завариху. Мама и бабушка обрадуются. Весело было мне идти. А папин костюм мы с дедушкой так и не решились обменять: вдруг папа скоро возвратится.
Дедушка вернулся домой по санному первопутку на подводе. Промерз, но был куда бодрее, чем летом. Родная сторона, русская печь подняли его в ту пору, и он опять поступил на работу. Только не на стройку. На этот раз был он переплетчиком в библиотеке. Лечение книг ему нравилось. Ведь не было для него ничего святее их. У кочегара он выпрашивал тома, осужденные на сожжение. Он страдал оттого, что уничтожают пришедшие в негодность книги. Ведь среди растрепанных бумажных груд были, на его взгляд, редчайшие произведения.
Русские классики, великие гуманисты, в кровь и мозг его влили любовь к людям, в его измученном сердце благодаря им жил ласковый мир. И разве мог он предать их, их детища, пусть уже истрепанные читателями! Дедушка приносил домой обреченные сочинения Щедрина и Короленко, Григоровича и Помяловского, переплетал и радовался, что они снова стали живы. Особенно он был доволен, когда библиотека опять принимала восстановленные книги. Видя их на полке, наверное, испытывал дедушка такую же гордость, какую испытывает врач, встретивший совершенно здоровым вылеченного им больного.
До разъезда я добрался к вечеру. Дежурный железнодорожник сказал мне, что поезда, на каком бы я мог добраться до города, сегодня не будет. Надо сидеть до утра. Я послонялся в тесном и скучном вокзале, посмотрел на проходящие эшелоны и вдруг вспомнил, что здесь живет Пашка, который давал нам тележку для перевозки вещей. Мы ведь с Андрюхой ярушник ему обещали, а у меня было полтора ярушника да мука. Могу я его ярушником угостить. Ведь он хоть и сердитый на вид, а человек ничего.
