Около дома какой-то парень в матерчатой ушанке приспособился и ширкает в одиночку березовый кряж.
— Пашка! — узнал я.
— А, это ты. Зажали небось ярушник, — ворчливо сказал он, не выразив никакой радости от встречи со мной. — А где тот, второй-то? Старика небось ухайдакали?
— Да не старик это, а мой дедушка. А Андрюха давно в армии. Ярушник я тебе дам. Не цельный, конечно, но дам, — пообещал я Пашке.
— А я вот хочу сделать автомобиль. Колеса отпиливаю. Тятьке моему ногу отшибло, дак я ему сделаю такой автомобиль, руками крутить. Ну-ка, берись за пилу.
Я взялся. И мы отпилили для «автомобиля» четыре кругляша.
— Домой, да?
— Домой.
— Я тоже в город поеду.
Оказывается, отец его лежал в нашем госпитале, и Пашка ездил к нему. Пашка сказал, что пассажирский поезд ждать — пустое дело. Надо на товарняке. Только если поймают, целое разбирательство будет. Могут штрафануть, а могут и… Время военное. Но мальчишек… Что с мальчишек возьмешь? Надо удирать, и все.
Просто мне повезло, что я додумался зайти к Пашке. Он-то все тут знал. Мы с ним умяли ярушник с репой, напились воды прямо из колодезной бадьи, поболтали об Андрюхе, сыграли в шашки и пошли на вокзал. Сидеть долго не пришлось, вышел из своего помещения железнодорожник с фонарем, и Пашка толкнул меня в бок:
— Товарняк встречает.
По науке, которую изложил он мне, никакого труда не составляло прыгнуть на ходу в товарный вагон. Надо просто смотреть, чтоб была низко подножка и не торчал на площадке охранник, а то сразу напорешься на тюрьму. И, конечно, на одну подножку нам не попасть. Тут уж как придется. Каждый ищи свою.
Когда товарняк, слегка сбавив ход у разъезда, пошел мимо нас, Пашка вцепился в поручень и — раз-раз! — обезьяной забрался в уплывающий вагон. За ним прошел еще один, третий, десятый, но все не было низких подножек или скоб. А вон уже скоро и последний вагон. Не уехать! Я вцепился за первую попавшуюся железную лесенку, побежал, подтянулся и повис. Как, оказывается, тяжело подтягиваться с котомкой! Просто невыносимо, никак не доберешься коленкой до скобы. А руки слабеют. Вот-вот разожмутся пальцы. Вот-вот отпущусь. Отпущусь… и вниз, на мелькающие перед глазами шпалы, и тогда все. Я шаркаю ногами по стенке вагона. Хоть бы какой-нибудь болт, выступ. Но их нет. И мешок не сбросишь. Погубит меня котомка. Вот все-таки за что-то я зацепился ногой, совсем крохотное. Она все равно соскользнет. Пусть отдохнут руки. Теперь перебраться правушкой за следующую скобу. Еще. И вот уже есть опора для ноги.
Весь в холодном поту, с облегчением перевалился я за борт вагона и улегся на доски, которыми чуть ли не доверху был он загружен. Хорошо, что я в деревне стал сильным. А то из-за одного мгновения можно было пропасть. Не хватило бы сил, и я бы погиб, и мука пропала, и Галинкин туесок-бурачок с медом.
Я видел, как Пашка, спрыгнувший с товарняка около вокзала, махал мне с насыпи руками. А я ждал, когда остановится состав. Он же укатил к товарной станции. Была уже ночь.
Со всеми предосторожностями я выбрался из вагона, спустился на землю и, ныряя под вагонами, двинулся к переезду. Домой я добрался уже поздным-поздно.
Мама была на фабрике. Бабушка сказала, что я вырос, поправился и вообще стал как взрослый. Подперев щеку, она смотрела, как я уплетаю картошку. Потом приподняла мешок. Больше пуда.
— Там мука, масло, мед, — с гордостью сказал я. — Это я заработал. Я сам.
А когда утром пришла мама, я ей сказал так, как бы сказал папа:
— Ты, я вижу, вовсе тут у меня замухрышкой стала. Вот мука, мед, масло. Питайся как следует.
— Кормилец ты мой! — засмеялась мама. — Возьми-ко там в сундуке: я тебе шоколаднику припасла. На сахарную карточку дали.
— Выдумала, шоколаднику! — проворчал я.
Но мне страшно захотелось посмотреть, как выглядит эта шоколадинка. Я ведь давно не видал конфет.
В заключение надо, наверное, рассказать о том, что мастер Горшков выполнил обещание, которое дал Андрюхе: приняли меня на завод.
Теперь и я работал там, ходил в замасленной спецовке. Гордился этим. Встречая бывшего одноклассника, я начинал по пальцам перечислять, как мне хорошо. Рабочая карточка — раз, зарплата — два, профессия — три. А учиться — я в вечерней школе учусь. Эх, знал бы он, как трудно мне ни свет ни заря по гудку вставать с постели, как изо всех сил я стараюсь не клевать носом на последних уроках в вечерней школе! Ему что, учись только. Но ведь не скажешь, что тяжеловато мне приходится: сам я этого хотел.
И на заводе не все легко и гладко у меня шло. Помню один такой день. На улице хлестал холодный дождь со снегом. Пробираясь по расквашенной грязной улице к заводу, чтоб развеселить себя, старался думать о приятном. Вспоминал поездку в Коробово. Что это было за время! Там Ефросинья ставила передо мной и дедушкой по кринке молока. Молоко топленое, с желтыми точечками масла, с блестящей коричневой, словно хромовой пленкой. И густое-густое. Пей да радуйся.
— Васька, Вась! Да ты что будто контуженный? — услышал я.
Какая-то женщина, задыхаясь, спешила за мной.
