«Возьму да вырву книжки. Нет вам времени почитать! Ничего из-за этих книжек не видите, в ухо ложки утащите!»
А вдвоем мы обедали всегда спокойно и тихо.
Неожиданно обнаружив, что хлеба уже нет, дедушка виновато говорил:
«Вот оказия! Ну ладно», — и, заложив прокуренный палец в томик Максимова «Крылатые слова», рассказывал мне, что до сегодняшнего дня он не знал, отчего завелось выражение «попасть впросак». Оказывается, есть тому разумное объяснение: когда вили веревки, у иного нерасторопного мужика борода угадывала между нитей. Попала, уж не вытащишь, бери ножницы и отрезай. Это и есть «попасть впросак».
Дальше дедушка развивал уже свои соображения о «крылатых словах».
Я подливал ему супу и поддерживал разговор. Только не о «крылатых словах», а о страшном рассказе «Вий». Я допытывался, кем все-таки был этот самый Вий. Чертом, лешим, водяным или еще кем?
Дедушка объяснял мне все с научной точки зрения, но от этого таинственность рассказа терялась. Оказывается, что никаких виев и ведьм нет.
Наверное, в старое-старое время были такие Вии, решал я. Сейчас, конечно, вымерли, куда им деться: в небе самолеты, на земле война. Теперь, конечно, их нет. А тогда наверняка были.
К госпиталю я ходил теперь с большими предосторожностями: там Сергей Антоныч. Дома сидеть тоже было опасно: он ведь может додуматься прийти к нам. Хорошо, что ему ребята сказали, что я уехал в деревню, а то бы определенно пришел.
Могут в школе узнать, что я вовсе не работаю. Появятся математик или Анфиса Романовна. Они расскажут дедушке, какой я лодырь.
«Ваш внук в той же компании, которая украла у меня сынов шлем, боевого летчика шлем», — скажет математик и, как Вий, ткнет в меня белым от мела пальцем. Тут не открестишься.
Для дедушки это будет такой горькой неожиданностью, что он только разведет руками:
«Неужели, Пашенька, правда? Да разве ты можешь такое? А я ведь честность в тебе выше всего почитал».
Я сидел дома, готовый при подозрительном стуке шмыгнуть в открытое окошко. Мне было слышно, как во дворе около госпиталя кто-то играл на баяне новую песню «Прощай, любимый город». Я представил: там пацаны шныряют среди раненых, смотрят, как на пустыре отливают ложки, слушают всякие рассказы-бывальщины. А мне нельзя.
Они там, а я сижу в нашем старом доме, как граф Монте-Кристо в тюрьме. И только низкорослый квелый фикус — вся моя зелень.
Андрюха рассказывал, что вчера вечером Сергей Антоныч при всех раненых так распушил Фиму за игру в карты с пацанами, что тот убежал из ямы. И не только Сергей Антоныч, другие раненые, постарше, устроили ему баню. Мы, мол, воюем, а какой-нибудь подлец вроде Фимы всякому жульничеству детей наших станет обучать. В общем, кончилась Фимина лафа. Теперь он притих, как мышонок. Играть уходил за госпитальный забор, на пустырь. А там уж народу не было. Хотел бы я посмотреть теперь на Фиму.
К госпиталю мне нельзя. Ребята рассказывали, что Сергею Антонычу разрешили ходить с одной тросточкой. Обо мне он спрашивал. Теперь-то он наверняка до моей школы доберется.
Но все обошлось благополучно: никто меня не беспокоил.
Прошел июнь, а за ним июль. Я ходил с ребятами ловить рыбу на реку, собирал ягоды. Летом везде можно было найти пищу. И все равно еды не хватало. Вот однажды произошла какая история. С лесозаготовок вернулась мама. Я читал книгу. Тихо-тихо вошла она. Когда я оглянулся, мама уже сидела на кровати и медленно распускала лапотные веревки, снимала лапти. Лицо у нее было обветренное и совсем худое — одни усталые глаза на нем. И еще вроде меньше она стала. Отчего-то она ни слова не сказала мне, не поцеловала, хотя мы не виделись чуть ли не два месяца. Неужели ей туда написали обо всем, что у меня случилось в школе? Вдруг действительно написали?
Я подошел к маме, чмокнул ее в щеку.
— Что ты так долго? А я и не вижу, что ты зашла. Мы тебя уже давно ждем. Насовсем ты приехала?
— Насовсем, — глухо, словно из другой комнаты, ответила она.
Я быстро подсел к кирзовой сумке. Мама должна обязательно принести чего-нибудь. Может быть, ягод. Она такая, для меня всегда что-нибудь отыщет. А, вот есть — зеленая бутылка с бумажной затычкой. Что тут?
— Грибы соленые. Папка вернется… — сказала мама.
От папы с фронта уже много месяцев ничего не было, мы все время ждали, что он неожиданно явится сам. К этому дню мама припасла варенье, которое я проиграл Фиме.
Вот сейчас принесла бутылку рыжиков.
Как она расстроится, когда узнает, что я проиграл в карты банку варенья! Что бы я теперь не сделал, лишь бы вернуть варенье в тот окованный сундучок! Мама ведь сразу обнаружит пропажу.
— Все хорошо дома-то? — спросила она измученным, вовсе слабым голосом.
— А что нам сделается? — захватив горсть побитой черники, бодро ответил я. — Тут я с Витькой Людмилы Петровниным нянчился, так она меня три раза заварихой с настоящим коровьим маслом кормила.
— С маслом, — повторила медленно мама и, трудно поднявшись, пошла к рукомойнику умываться.
Умывшись, она прилегла на кровать.
— Не дойду, думала.
— Далеко, да? — спросил я, роясь в сумке. — Большего ничего не принесла?
