— Пойти в одно место и рассказать, — неожиданно для себя, не колеблясь ни единой секунды, сказал Сорока. Голос его зазвенел — настоящий металл, твёрдый голос решительного человека, в следующий миг он не сладил с собою, ведь разоблачение Таганцева коснётся и его, ощутил в себе глухую тоску, страх, решил отработать задний ход, но вместо этого произнёс горько: — Да, пойти и рассказать! Это будет самое лучшее дело.
— Тогда Владимира Николаича посадят.
— Так или иначе посадят, — Сорока чуть было не добавил: «И меня вместе с ним», но удержался — к чему это знать бедной служанке с нежным лицом? Такие вещи портят аппетит, фигуру, вызывают бессонницу. — Чем раньше сядешь — тем раньше выйдешь.
Машины плечи дёрнулись немощно, зажато, она притиснула ладони к вискам.
— Неужели это всё правда? Посадят?
— Как пить дать, — Сорока снова усмехнулся, — но не бойтесь этого, Маша. Человек из этой молотилки выходит очищенным. Что ваш барин… как его? Владимир Николаевич? Что он, что я. Главное не это, главное — жизнь продолжится. А от тюрьмы да от сумы никто не застрахован.
— Не-ет, — Маша отрицательно покачала головой, — не могу, не хочу. Не хочу, не могу-у!
— А пойти и рассказать надо, барышня! Видать, это так!
— Не могу, — она тоненько, затяжно заплакала, и Сорока нерешительно протянул к ней руку, провёл по плечу — он не знал, что женские слёзы могут так действовать. Они ведь бравого человека превращают в тряпку. Он хотел помочь ей, но не знал, как это сделать. Пробормотал:
— Мне уже всё… Время! Мне пора уходить, — сделал слабую попытку подняться с табуретки. Табуретка заскрипела под ним, шевельнулась, словно живая, и Сорока не смог подняться — бравый моряк был заякорен. — Моё время истекло!
Маша приподняла голову, передником вытерла глаза.
— Ладно, будь что будет, — сказала она, — я обязательно пойду и расскажу. Куда идти только?
— Думаю, в это самое, — у Сороки язык не поворачивался сказать, куда надо идти, он поморщился, одолевая самого себя, табуретка вновь шустро заездила под ним, — в это самое надо идти… в чека.
— А хуже точно не будет?
— Хуже ничего уже быть не может, барышня, — Сорока, наконец, поднялся, оправив на себе одежду, подумал, что теперь останется одолеть самое трудное. — Я могу ещё к вам наведаться?
— Конечно, — Маша нагнула голову. Сорока увидел белую, трогательно нежную в своей незащищённости шею и невесомые завитки волос, рассмеялся тихо, хотя это совсем уж противоречило правилам игры: многое в этой жизни — абсолютнейшая чепуха по сравнению с этой девушкой. Он понял, что сделал открытие. И это действительно было открытием. — Обязательно приходите, — добавила Маша.
Когда Сорока появился на квартире, его встретил Тамаев. Лицо тяжёлое, глаза настороженные. Увидев Сороку, потянул носом:
— Ну-ус! Бабцом от тебя попахивает! Не может быть, чтобы Таганцев сменил брюки на юбку. Не ухаживай за Таганцевым, не ухаживай! — Тамаев захохотал, потом, словно бы поперхнувшись, оборвал смех и спросил резко: — Как ты, Сорока, относишься к «чрезвычайке»?
— К чему-у?
— К чека!
— К чека? Никак!
— А если туда попадёшь?
— Постараюсь не попасть.
— Это как же?
— Очень просто. У меня для себя всегда два патрона припасены. На дне кармана брякают. Если ты не хочешь, боцман, попадать в чека, имей то же самое.
— Правильно мыслишь! Запас карман не трёт. Значит, так, ты сходил в город? Сходил. Теперь моя очередь. Сиди здесь с моряками и зри в оба. Понял? Ты за старшего.
Боцман побрызгал на ладони воды, обтёр ими, как щёткой, бушлат, на минутку задержался у зеркала. Глаза его стали довольными — боцман был в форме.
У него должна была состояться своя встреча — со Шведовым. Тамаев попросил её специально.
А Сорока не мог понять, что случилось с боцманом. У Тамаева даже голос изменился, наползли в него незнакомые добрые нотки, лицо начало лосниться, будто смазанное яичным белком, — уж не к кухарке ли какой-нибудь решил наведаться этот ходячий гардероб. Сороке сделалось неудобно, он-то сходил в гости в кухарке, а боцману нельзя?
Встретившись с Тамаевым, Шведов поглядел на часы:
— Времени у меня семь минут. Успеете?
— Успею, успею, я и за пять минут успею, — боцман заторопился, быстро взмок: он ощущал силу этого человека, от Шведова будто бы токи электрические, как от корабельной динамомашины, шли. Тамаева даже малость стало потряхивать.
Глаза у Шведова были жёсткие, они видели не только человека, его внешний рисунок, черты — они видели, что у человека внутри имеется, какого цвета кровь и здоровое ли сердце, не порваны ли где усталые жилы. И Тамаев, впервые за всё время пребывания в Питере, сжался: вот так джентльмен!
— Итак, что случилось?
— Подозреваю я одного, — боцман замялся, ухватил пальцами подбородок, стиснул его.
— Кого?
— Матрос один у меня в группе есть. Сорока его фамилия.
— А в чём конкретно подозреваете? Доказательства имеются?
— Если бы были доказательства, я б его под шумок на первой же операции хлопнул. А так доказательств нет. Подозрения есть.