А Костюрин все пытался вспомнить, где видел этих двух бравых любителей жареной кильки. Помял пальцами воздух, будто хотел что-то ухватить в нём. От того, кто был покрепче статью, с железной нижней челюстью, которой можно было пахать землю, словно плугом, исходило что-то очень недоброе, он был по самую маковку наполнен злой энергией, желанием сокрушать, разрушать, убивать. Поймав взгляд начальника заставы, моряк впился в него глазами.
Костюрин взгляда не отвёл, перекинул зонт из правой руки в левую, вновь потрогал пальцами кобуру, словно бы проверял, на месте оружие или нет, успокоенно вздохнул — если этот боров вздумает стрелять, он опередит его, выстрелит первым. И наган у него осечки не даст, на то он и наган — любимое оружие питерских сыщиков. В висках забрякало что-то, зазвенело. Костюрин сжал зубы, сопротивляясь звону и бряканью, дёрнул уголком рта — он понял, где видел высокого моряка с неприятным лицом, — пропускал его через дыру в границе. Ночь тогда была прозрачная, с тревожными птичьими трелями, видно было хорошо, моряк этот, держа в руке ствол, прошёл в двух метрах от Костюрина, сидевшего в засаде, остановился на несколько мгновений, огляделся настороженно, хищно и двинулся дальше. Костюрин хорошо запомнил его: ранее не встречал таких тяжёлых лиц. И Аня обратила на это внимание — вон как сжалась, в воробья превратилась, даже побледнела.
Моряк с тяжёлым лицом выпятил нижнюю челюсть ещё больше, хоть в деревню на пахоту его посылай. Он продолжал смотреть на Костюрина не отрываясь, сжал кулаки, разжал, сжал, разжал. Костюрин, также не отрываясь, смотрел на него.
Тамаев подошёл ближе, увидел наган, передвинутый Костюриным на живот, чтобы было удобнее выхватывать, повозил нижней челюстью из стороны в сторону, как боксёр, недовольный соперником, в нескольких шагах от Костюряна остановился и растёр подошвой невидимый плевок.
— Чего, командир, смотришь на меня, как на контрреволюционную гниду?
— А что, уже и смотреть нельзя, — мигом собравшись в кучку, взяв себя в руки, насмешливо поинтересовался Костюрин, — развалиться боишься?
Матрос в блиноподобной бескозырке, шедший рядом с громилой, потянул спутника за рукав, улыбнулся Костюрину виновато:
— Простите, товарищ командир, это — следствие контузии во время борьбы с беляками, — вновь потянул за собой спутника. — Пошли, Тамаич, не задирайся. Пошли!
— Ты же знаешь, Санёк, мои заслуги перед революцией, — заведённо сипел Тамаев, не унимался, он просто не хотел уняться.
— Знаю, знаю, — успокаивающе произнёс Брин, — заслуги твои велики, Тамаич, это отмечено самим товарищем Троцким…
— Тогда чего же он вылупился на меня, как на врага трудового народа?
— Пошли, пошли!
Теперь Костюрин вспомнил, где видел и второго моряка. В Петроградской «чрезвычайке», куда они ходили вместе с начальником разведки. Это было как открытие, от неожиданности на Костюрина даже оторопь напала, он виновато захлопал глазами.
Память на лица у него была профессиональная, как и положено человеку, охраняющему границу, один раз увидел — и всё, этого достаточно, чтобы запомнить на полжизни, а то и вообще на все времена. Глаз-ватерпас, в общем. Раз этот гвардеец был в Петрогубчека, отирался в коридоре, заглядывая в разные кабинеты, значит, он там работает… Мда, вот она, детская неожиданность: вместо сладкой каши — жидкая дрисня… Или наоборот. Тьфу! Костюрин вздохнул и отвёл глаза в сторону.
— Скажи, командир, что ты имеешь к революционному кронштадтскому моряку? — продолжал сипеть Тамаев, в защитном порыве он прикладывал к бушлату пудовые кулаки, будто некие непробиваемые нагрудные латы. — А?
— Проходи, проходи, моряк, — пробормотал Костюрин глухо. — Ничего я к тебе не имею… И знать тебя не знал!
— Тамаич, кончай косить зенками на рею, — наконец, разозлился Брин, — или я тебя оставлю тут одного, и тогда разбирайся с товарищем командиром, как хочешь. Если он просверлит тебе дырку в черепупке — будешь виноват сам!
Тамаев стиснул зубы, заскрипел, окинул напоследок Костгрина взглядом с головы до ног, мазнул кулаком по воздуху, словно молотом, и Брин поволок его дальше. Костюрин проводил моряков цепким запоминающим взглядом.
— Надо же, как просто, оказывается, можно испортить настроение, — жалобно проговорила Аня, — буквально на ровном месте. Кто эти люди, ты знаешь?
— Мне кажется, да.
— Кто?
— Давай не будем, Ань, ладно? Тем более я совсем не уверен, что не ошибаюсь… — Костюрин закрыл зонт и в то же мгновение вновь с треском раскрыл его: дождь-то, оказывается, снова начал пылить, валиться пронизывающей водяной пылью на землю. Ничего нет хуже такого мелкого противного дождя, хуже, наверное, бывает только затяжная зубная боль.