Утром Соколов проснулся от птичьего гомона, несшегося в распахнутые окна.
Сыщик выглянул в парк. На лиловом черноземе дружно пробивалась изумрудная трава. Кусты и деревья развернули клейкие пахучие листочки, на которых играли блики солнца. Небо было чистым, предвещая прелестный весенний день, полный молодого солнца и ласкового тепла.
В дверь раздался стук. Сыщик услыхал голос Сычева:
— Коллега, не проспите Царствие Небесное!
Сычев ввалился шумный, пахнувший перегаром. Он уже успел заглянуть к Сарре, с тревогой спросил: «Что, москаль нашел расписку?» Сарра отрицательно покачала головой. Это его несколько успокоило. Теперь Сычев протянул Соколову руку:
— Рад видеть вас, Аполлинарий Николаевич! Моя коляска ждет внизу. Нынче все-таки воскресный день! Так что сопряжем полезное с приятным: и в парной бане отдохнем, гульнем и потом этих прохиндеев — Ярошинского и Годлевского — допросим. Они все у меня выложат, паразиты!
— Хорошо, жди меня в коляске!
Соколов проделал небольшую зарядку. Затем, стоя под душем, он размышлял: «Этот тип явно что-то задумал, это видно по его лукавой морде. Что ж, это очень интересно: что выкинет этот плут?»
Соколов оделся и сбежал вниз по мраморной лестнице, застеленной мягкой ковровой дорожкой. Он ощущал себя шахматистом, с любопытством и нетерпением дожидающимся хитрого хода противника.
Сычев действительно приготовил для столичного гостя некую ловушку.
Еще накануне вечером Сычев приказал извозчику:
— Отвези меня к «Де Ламитье»!
Извозчик просьбе не удивился, дернул вожжи:
— Н-но, пошли!
На Екатеринославской улице он остановился возле двухэтажного кирпичного здания под номером шесть.
В свете электрического фонаря можно было прочитать вывеску: «Фотография Де Ламитье». Все окна и витрины были закрыты деревянными ставнями. Здесь фотографом был некий Зильберштейн. Он порой выполнял заказы бандитов и полицейских. Для них он делал в борделе мадам Гофштейн порнографические снимки и в этом искусстве достиг замечательного совершенства.
Вскоре послышались торопливые шаркающие шаги, кашель:
— Чего треба?
— Открывай, старый хрен! — Сычев еще раз долбанул ногой дверь.
Загремел тяжелый засов, дверь распахнулась. На пороге, держа свечку, стоял в пижаме всклокоченный мужик лет сорока с крупными пейсами. На нем были люстриновая шапочка, сдвинутая к уху, и огромная черная борода. В колеблющемся свете отразились большие навыкате глаза, полные испуга.
Сычев не успел открыть рот, как фотограф повалился в ноги.
— Вы уже все знаете, ваше превосходительство! — запричитал фотограф, на всякий случай возводя Сычева в генеральский чин и хватая его за сапоги. — Только вины моей в этом деле нет. Я говорил Свенцицкому: «Унеси прочь эти цапки!», но он их просил спрятать.
Сычев не растерялся:
— Быстро давай цапки! А этого Свенцицкого завтра же отправлю на каторгу.
Они вошли в комнаты.
Фотограф прошаркал к подоконнику, взял горшок с геранью, поднял растение и достал из горшка тряпичный мешочек:
— Вот, ваше превосходительство! Это он в Киеве взял витрину ювелирного магазина Маршака.
Сычев артистически изобразил гнев, надул щеки:
— А где остальное?
— Сдохнуть мне, не знаю!
— Я с этого проходимца шкуру сниму, опять отправлю его в тюрьму. — Спрятал мешочек с бриллиантами в карман, сказал: — Слушай, Самуил, у меня к тебе поручение государственной важности.
Зильберштейн заторопился:
— Сидайте на креслице…
Сычев изложил суть дела.
Зильберштейн слушал, покачивая головой. Когда Сычев закончил речь, фотограф самым деловым тоном произнес:
— Моментальные снимки я сделаю высокого качества, у меня есть анастигматический объектив и высокочувствительные пластины «Мэрион». Но, Сергей Фролович, моментальные снимки можно делать только при хорошем освещении и со штатива.
Сычев успокоил соратника:
— Освещение там хорошее, если, конечно, солнце будет. — Подумал, добавил: — Хорошее или плохое, а ты, Самуил, снимки мне сделай! Иначе, — сжал кулак, сунул его в нос фотографу, — иначе… отправлю в тюрьму как подельщика этого, как его, Свенцицкого. Собирайся, сейчас на место тебя и отвезу. Приедешь, приготовься, наладь свою аппаратуру. Ярошинский тебе поможет, отверстие в стене нужное проделает и замаскирует.
Фотограф вытаращил глаза:
— А когда я спать буду?
— Когда тебя в тюрьму посажу, — пошутил Сычев. — У меня на каждого еврея несколько статей найдется, а ты вообще разбойник натуральный, бриллианты ворованные прятал.
Фотограф вздохнул. Он понял свою промашку, на которую толкнул его извечный страх. Но дело было сделано. Он побежал одеваться.
Через пять минут они влезли в коляску и растворились в ночной темноте.
К утру воскресного дня для гения сыска ловушка была подготовлена.
Осталось ее захлопнуть.
Извозчик, молодой крестьянский парень с вздернутым веснушчатым носом, погонял пару шустрых лошадок.
Соколов с интересом разглядывал старинный город, его разномастное население, вывески на невысоких провинциальных домишках, парочки влюбленных, толпившихся возле синематографа, городовых, стоявших на углах улиц. Гений сыска молчал.
