Сычев суетливо произнес:
— Это небольшой хутор, за чертой города. Ехать следует мимо Екатерининского дворца!
Соколов спросил:
— Ярошинский там живет?
Сычев замахал руками:
— Как можно! Это — «кукушка», полицейская конспиративная квартира, так сказать, для свиданий конфиденциальных, хе-хе.
Проехали по Конторской улице. Вдруг потянуло пьяным запахом хмеля и солода.
— Это пивной завод Даниловского, — объяснил Сычев.
Миновали городской рынок, выехали к красавцу с богатой лепниной и колоннами — Екатерининскому дворцу. Миновали еще несколько улиц. Наконец показались приземистые, вполне деревенские избушки и мазанки окраины.
Коляска покатила по пустынной деревенской дороге.
Извозчик время от времени хлестал кобылок. От земли шла весенняя сырость. Правое колесо коляски отчаянно скрипело, и этот надоедливо-унылый звук разносился в утреннем замирающем воздухе.
Лошади втянули коляску на бугор. Саженях в двадцати от дороги Соколов увидал старый бревенчатый, довольно обширный дом с пристройками и клетями. Слева от дома под навесом лежал большой запас дров.
Отдельно стояло прочное, свежей постройки здание, из трубы которого валили клубы пара.
Соколов первым вошел в распахнутую калитку. Злобно рыча, от крыльца на сыщика шел громадный, грозно щеривший пасть волкодав.
Соколов поднял с земли прут, цыкнул:
— Пошел на место, дурак!
И пес, трусливо поджав хвост, убрался с дороги.
В чисто прибранном дворе под кустами еще нераспустившейся сирени стоял стол, застланный белой скатертью, изрядно сервированный. Из дома выскочили три смазливых юницы — в нарядных, цветастых поневах, в белых шелковых блузах, обтягивавших упругие, высоко торчавшие груди. Девицы как на подбор.
— Рады видеть вас, пан! Проходите до избы, отдыхайте с дороги, — заговорили девицы сладкими и соблазнительными голосами.
Сычев по-хозяйски распорядился:
— Мы выпьем водочки на свежем воздухе! Тащите, красавицы, все необходимое.
Уже через минуту-другую на столе красовались тарелки, в которых лежали соленые грибы, свежие огурцы и помидоры, аппетитно блестела на солнце паюсная икра. Графины с водкой были запотелыми.
Одна из девиц — самая статная и высокая, с большими синими глазами, с толстенной белокурой косой, свешивавшейся ниже ягодиц, сиявшая вызывающей красотой, на подносе поднесла Соколову большой серебряный вызолоченный кубок. Поклонилась:
— Будьте ласковы, откушайте на здоровье!
Соколов заметил, что девушка говорит на чистом русском языке без украинского акцента. Он спросил:
— Как тебя зовут?
— Галя.
— За твое здоровье, дивчина! — Гений сыска с удовольствием опрокинул в себя кубок.
Галина тут же подала ему деревянную ложку, с верхом наполненную черной икрой. Белозубо улыбнулась:
— Съешьте, господин!
Господин съел.
Действие стремительно развивалось.
Сычев тоже махнул водки. Распорядился:
— Ну а теперь, по древнему обычаю, с дороги попаримся себе в удовольствие, здоровью на поправление!
Еще на подходе к бане Соколов заметил под окнами небольшую, почти с собачью конуру, дощатую пристройку. Сыщик чуть усмехнулся: «Вот оно что! С провинциальной наивностью Сычев хочет провести меня. Не выйдет!»
Баня была довольно просторной, тщательно убранной. В предбаннике в высокие широкие окна снопом било весеннее солнце. Оно ярко освещало широкую лавку для отдыха, на которой горкой высились махровые полотенца. В углу стояли в кадке со льдом бутылки кваса и пива.
Соколов внимательно пригляделся и не без труда разглядел на противоположной, солнечной стороне, как раз под окном, поблескивавшее темным пятном стекло. Сыщик не удивился, поняв, что это фотографический объектив. Он этого ожидал.
Из парильни сладко несло ароматом — березовыми распаренными вениками и хлебным духом — квасом, подброшенным на каменку.
— Разоблачайтесь, Аполлинарий Николаевич, — нагло усмехнулся Сычев и сам для примера быстро скинул одежду, обнажив широкие желтые ягодицы и поросшую рыжеватым волосом грудь.
Соколов принял игру. Он разделся, аккуратно сложил костюм, взял с собою большое полотенце и прошел в парильню.
Тут было до невыносимости жарко, на славу натоплено. Под самым потолком светился крошечный квадрат — застекленное окошко. Под окошком — кадка, заполненная кипятком, — подкидывать в печь на раскаленные камни.
Соколов поднял бровь:
— А где Ярошинский и Годлевский?
Сычев уклончиво отвечал:
— Будут, ваше благородие, обязательно будут! Но в свой час.
— Ты, Сычев, хочешь, чтобы я их в баньке, на верхнем полке допрашивал?
Тот, резко переменив тон, дерзко отвечал:
— А это уж как вашей милости угодно будет! Впрочем, кто кого и где допрашивать станет, мы еще посмотрим. Париться не передумали?
Соколов расхохотался:
— С какой стати? И тебя попарю! Желаешь? Ложись, соловей-разбойник, на верхний полок. Эх, веники хороши, густые, прилипчивые, так к телесам и льнут! Ну, как у нас в Сандунах, не хуже! — Он открыл дверцу большой, источавшей жаркое пламя печи, швырнул один за другим три больших ковша кипятка. В ответ из печки рвануло шипящее облако пара.
