Резкость ее тона поразила меня. Ирина Георгиевна, небольшого роста, с пушистыми черными волосами и довольно неуверенным взглядом женщина с накинутым на плечи, наподобие шали, широким шерстяным шарфом, работала учительницей уже много лет. За пару дней до начала учебного года мы пришли в школу, чтобы познакомиться с учителями и посмотреть, как выглядят классные комнаты. Тогда она очень дружески и доброжелательно разговаривала с Дженни, напуганной необходимостью идти в чужую школу, с чужим языком. Однако в классе эта женщина была какой угодно, только не мягкой и снисходительной. Она вела себя как строгий блюститель дисциплины и перед своими тридцатью-сорока учениками, и перед их родителями, с которыми говорила тем же поучающим тоном, что и со второклассниками.
«Семенова Н.», — перешла Ирина Георгиевна к новой жертве. На этот раз, более робко, подняла руку мать девочки; впрочем, большинство собравшихся составляли матери, пришли всего двое отцов. Учительница взяла тетрадь и, медленно переворачивая страницы, стала показывать ее так, чтобы всем было видно. «Полюбуйтесь на это», — сказала она. В тетради попадались пропущенные или небрежно написанные страницы, кляксы; одна страница была разорвана и склеена. «Это очень плохая работа, — недовольно продолжала Ирина Георгиевна, — и это характерно для вашей Нади. Она неряха. Вы и дома позволяете ей устраивать такой беспорядок? Ей что, разрешается бросать свои вещи, куда попало? Вот, посмотрите, — и она показала страницу, которую считала написанной ужасно, — она пишет там, где ей нравится». Как раз эта страница, с моей точки зрения, была не такой уж плохой. Но присмотревшись повнимательнее, я увидел, что детская рука выводила буквы не строго в соответствии со строчками, хотя, впрочем, вся работа была написана разборчиво и вообще прилично для восьмилетнего ребенка.
«Боже, — внутренне содрогнулся я, — что же она скажет о бедной Дженни, которая едва умеет читать и писать по-русски», но Ирина Георгиевна избавила нас от персональной критики, которой не смогли избежать русские родители. Вызывая одного за другим, она говорила им о том, в чем провинились их дети в школе или о недостатках их домашнего воспитания.
«Кирюхин, — вызвала она. — Постоянно разговаривает на уроках. Все время мешает остальным. Не может прекратить болтовню». Затем она заговорила об одной девочке. «О, она очень способная девочка, но не может посидеть спокойно, не может сидеть прямо. Без конца вертится». Еще один мальчик, по ее словам, не только плохо ведет себя в классе, но еще и домой приходит только в три или в половине четвертого, то есть через пару часов после того, как кончаются занятия во втором классе. Это означает, заявила она, с неодобрением, что родители не знают, чем он занимается, не следят за его поведением. Она перечислила по списку еще человек десять и в заключение сказала: «Я прошу родителей этих детей, пожалуйста, призовите их к порядку». Наконец, Ирина Георгиевна подошла к столу, вытащила оттуда пеструю коллекцию из шариков, резинок, деталей пластмассовых самолетов и танков, открытый перочинный нож с мощным десятисантиметровым лезвием, вроде ножа для разделки рыбы, и показала свои трофеи напуганным родителям. «Все это я отобрала у ваших детей на уроках», — негодовала она. Затем она подняла нож так, чтобы все могли его рассмотреть. «Что может второклассник делать таким ножом? Да еще в школе? Играть с ним на уроке?» — спросила она. Молчание. Родители покорно выслушивали нагоняй, не жаловались, не протестовали, не вступали в объяснения, молчаливо признавая свою вину и ее авторитет. От русских друзей я слышал, что такие собрания с критикой учеников — обычный ритуал, которого боятся и одновременно с нетерпением ждут как родители, так и дети, поскольку эти собрания служат источником бесконечных пересудов, сплетен, разносимых из семьи в семью, по поводу того, что и о ком сказала классная руководительница.
