Эта тенденция наблюдается и у молодежи, и у подростков. Мне хочется рассказать о Вадиме и Светлане — паре, с этой точки зрения весьма типичной, хотя материально они обеспечены лучше многих. Вадим — инженер, Светлана — учительница. Гостиная их квартиры украшена яркими вырезками из западных журналов мод, напечатанных на глянцевой бумаге. Там и девицы в бикини «под леопарда» и гигантских лунообразных темных очках, и эдакие богатые космополиты в ультрамодных спортивных костюмах, либо шикарные современные интерьеры. Их собственная трехкомнатная квартира обставлена довольно хорошо по советским стандартам, уютно, но конечно гораздо более скромно, чем на этих картинках. Гордость Вадима — коротковолновый транзисторный радиоприемник фирмы Грюндиг, на пять диапазонов, за который он заплатил 400 рублей (двухмесячный оклад), и широкие галстуки, сшитые ему Светланой из импортного материала. Он счастлив, если ему удается достать хорошую польскую пластинку джазовой музыки, и готов простоять за ней в очереди добрых два часа. Оригинальная подлинная долгоиграющая пластинка Поля Десмонда приводит его в восторг. Светлана носит яркие японские косынки и облегающие бедра брюки, которые сама шьет. Все, что угодно, лишь бы уйти от спартанского стиля предвоенных и военных лет и нудного однообразия жизни их собственных родителей в послевоенные годы.
До сих пор в России стремление одеваться модно лишь отдаленно напоминает «павлинью революцию» на Западе, когда стала модна одежда пестрых кричащих тонов. Отношение к одежде как к выражению индивидуальности не привилось. Русская молодежь не щеголяет в пестрых рубашках, так любимых наркоманами, или в намеренно чудаковатых туалетах. В Москве есть небольшая группа доморощенных хиппи, но большинство молодежи понимает, что небрежная одежда приведет к неприятностям с начальством, и не решается рисковать. Тенденции в советской моде, как правило, не идут дальше наиболее устоявшихся западных фасонов. Однако терпимость к моде за те три года, что мы жили в Москве, явно повысилась. Когда мы приехали, в 1971 г., мы слышали от студентов жалобы на то, что перед получением стипендии им приходится подстригать длинные волосы, иначе тебе покажут «от ворот поворот». Когда мы уезжали, такое противодействие все еще существовало, но уже в меньшей степени, и парня с длинными волосами можно было иногда даже увидеть по телевидению, а ведь это — наиболее консервативный из всех советских органов информации.
Появилась и наркомания. Ей, конечно, далеко до американских масштабов, но все же это явление приняло размеры, заставляющие обеспокоенные власти неоднократно ужесточать законы против торговцев наркотиками и наркоманов-рецидивистов, подвергая их строгим судебным наказаниям. В мае 1974 г. был опубликован ряд указов, из которых явствовало, что наркотики для нелегального распространения добывают в основном путем кражи соответствующих лекарственных препаратов из клиник, а также за счет использования поддельных или просроченных рецептов. Это подтвердил в частной беседе и молодой врач из Одессы. Ему несколько раз предлагали крупную взятку за «оптовую» партию наркотиков. «На эти деньги можно было бы купить новую машину», — сказал он. Врач сказал, что он на это не согласился, хотя такое явление весьма распространено в портовом городе Одессе, о котором еще задолго до революции шла дурная слава. Врач утверждал, что крупными поставщиками наркотиков являются сами изготовляющие их лаборанты различных институтов и служащие, выносящие сильнодействующие наркотики из клиник. Он рассказал о том, что морфий иногда достают у инвалидов Второй мировой войны, которые пристрастились к этому препарату с тех времен, когда стали получать его для успокоения болей от ран. Согласно правилам, установленным в системе советского здравоохранения, этим людям выдают книжечки, удостоверяющие их право регулярно получать определенное количество морфия, и по словам одесского врача, эти книжечки или непосредственно морфий они сбывают подпольным дельцам.
