А когда мне приходилось проезжать мимо колхозных полей, я бывал обычно поражен тем, как много тяжелых сельскохозяйственных работ все еще выполняется вручную. Бесспорно, повышается уровень механизации, расширяются ирригационные системы, улучшаются методы механизированного ведения хозяйства. Однако перед моим мысленным взором постоянно встает картина, многократно мною виденная и потому неизгладимая: на темном унылом поле женщины в тяжелых ватниках и сапогах, согнувшись в три погибели, копают картошку или укладывают кочаны капусты на плоский прицеп. И единственным признаком механизации во всей этой сцене является трактор, который тащит нагруженный прицеп. Или в Средней Азии я, помню, видел, как дети двенадцати лет и меньше тащили холщовые мешки между рядами хлопчатника, вручную подбирая оставшийся после комбайна хлопок — примерно третью часть всего урожая.
Эти картины дополнялись не только широко развернутыми осенними кампаниями по отправке горожан в колхозы и совхозы на уборку картофеля и других культур, но и время от времени появлявшимися в газетах жалобами. Одна из них сохранилась у меня в памяти. В 1975 г. несколько матерей из Туркмении писали в «Правду», что школы, где учатся их дети, были закрыты на 3 месяца, чтобы школьники могли помочь в уборке хлопка. Матери спрашивали, почему для этого понадобился столь долгий срок. «Правда», всегда готовая разнести руководителей колхозных МТС, — традиционный объект советской критики — откровенно ответила, что это произошло потому, что пятая часть сельскохозяйственной техники в Туркмении находилась в ремонте. Еще более поразило меня признание, сделанное в печати экономистом В. Кириченко, о том, что в 1970 г. более 80 % работ в социалистическом секторе сельского хозяйства производилось вручную[47] — поистине серьезная причина того, что в России процент населения, занятого в сельском хозяйстве, все еще в четыре-пять раз больше, чем в Америке.
Важнейшим препятствием на пути механизации колхозов является то обстоятельство, что наиболее знакомая с современной техникой часть колхозников — молодежь — покидает деревню. Пытаясь приостановить это бегство молодежи, председатели колхозов предлагают молодым самые лучшие должности, связанные с обслуживанием колхозной техники, и высокие заработки. Некоторые молодые люди и в самом деле остаются: я заметил, что на полях, где женщины копали картошку, на одиноком тракторе работал всегда тракторист-мужчина и, как правило, молодой. «С апреля по октябрь — в самое горячее время, — рассказывал мне совхозный бухгалтер Геннадий, — тракторист может заработать до 250 рублей в месяц, работая без выходных по 14–15 часов в день. Остальную часть года он зарабатывает по 80—100 рублей в месяц».
Однако для молодых низкие доходы — не главная причина бегства в города. Основная причина — это скука, пустота деревенской жизни, подобная показанной в фильме «Табачная дорога»[48], жизни, все развлечения в которой сводятся, например, к посиделкам на лавочке у зеленого забора, отгораживающего деревенскую молодежь от окружающего мира, да к провожанию глазами изредка проезжающих мимо легковушек или грузовиков. Американцам, у которых 100 миллионов собственных машин, в том числе небольшие грузовики и подержанные автомобили, принадлежащие фермерам, трудно понять чувство изолированности, испытываемое в русских деревнях. «Даже телефонная связь с внешним миром чрезвычайно затруднена, — рассказывал Геннадий, — в совхозе, в котором живет три-четыре тысячи человек могут быть лишь пять-шесть телефонов — в конторе центральной усадьбы или в домах руководящих работников. В деревушке, расположенной у проселочной дороги, может и совсем не быть телефона». (В 1970 г. в Советском Союзе было 11 млн. телефонов, тогда как в Америке 120 млн.) «В срочном случае, ночью, — продолжал Геннадий, — приходится будить кого-нибудь из совхозного правления, чтобы открыл контору для вызова «неотложной помощи»; к тому же телефонная сеть работает плохо, и машину приходится ждать часами».
