Русские полностью

Проблема передвижения еще более сложна. Зимой люди отрезаны от мира снежными заносами. Весной бурая грязь настолько глубока, что большой грузовик завязает в ней по оси, и всякое движение прекращается; исключение составляют лишь несколько главных дорог. Деревни, расположенные в стороне от дорог, в течение многих недель отрезаны от внешнего мира. Школьники не могут добраться до районных сельских школ. Передвижение затруднено даже в хорошую погоду. Проезжая по сельской местности, я бывал поражен видом множества людей, ожидающих автобуса под навесом на автобусной остановке или одиноко бредущих по открытой местности, отчаянно «голосуя». Те, которых мы подбирали, рассказывали, что автобусы ходят нерегулярно и ждать их приходится бесконечно долго. Александр Гинзбург, советский диссидент, сосланный в Тарусу, примерно в 145 км от Москвы, рассказывал мне, что оттуда фактически ходит лишь около половины числа автобусов, указанных в расписании, а если даже повезет с автобусом, то все равно дорога занимает уйму времени. «Мне, например, — сказал он, — понадобилось не менее трех часов, чтобы добраться с больным ребенком до Москвы к врачу (единственный районный педиатр был в отъезде)». От другой семьи, живущей в Москве, я слышал, что для поездки к друзьям в деревню в 242 км от Москвы они поднимались на заре, весь день ехали автобусами и радовались, если им удавалось добраться туда к обеду.

По-видимому, именно эта отрезанность от мира, ощущение заброшенности более, чем что-либо другое, заставляет молодежь покидать деревню. Мне вспоминается один солнечный осенний день в небольшом городке Пасанаури в Советской Грузии, примерно в 96 км от Тбилиси. Время мертвым грузом висело над этим городком, расположенным в горах Кавказа, как это бывает в американских Аппалачах. Деревенские старики собрались на похороны и стояли группами вдоль главной улицы, ведя досужие разговоры. Какой-то мальчишка бегал по улице, показывая соседям лису, попавшую в его капкан. Чья-то корова взобралась на ступеньки гостиницы Интуриста, организующей для иностранцев поездки в горы, и сторожу пришлось трижды отгонять от входа упрямое животное. В соседнем квартале женщины в темных платках копались в каком-то белье, продававшемся в уличном ларьке; некоторые рассматривали новую партию помятых алюминиевых кастрюль в местном универмаге.

У одного из каменных домов я разговорился с молодым грузинским рабочим, парнем с квадратной челюстью, приехавшим из Тбилиси, куда он удрал некоторое время назад из этого городка. Там, в Тбилиси, на заводе он зарабатывает всего 135 долларов в месяц, тогда как его отец, плотник в Пасанаури, — вдвое больше, и официально, и налево. «Правда, — продолжал парень, — прочные каменные дома в Пасанаури, хотя и не имеют водопровода, просторнее государственных квартир в Тбилиси, и когда в Пасанаури, являющемся частью Солнечной Грузии, в садах и виноградниках поспевает обильный урожай фруктов и винограда, из которого приготовляют грузинские вина и коньяки, некоторые сельские жители могут заработать достаточно для покупки автомобиля. Зато на заводе, — сказал он, просветлев, — вы имеете дело с техникой, а здесь только со своими руками. В Тбилиси есть рестораны, девушки, разные развлечения. Тбилиси — современный город, а здесь нечего делать, и развлечений нет никаких», — нахмурился парень. Затем, поглядев пристально вверх, на голые деревья и длинные ряды гор, сверкающих по обе стороны долины, добавил: «Тут нет даже кинотеатра. Ничего. Здесь нечего делать, только охотиться и пить».

Те же слова я слышал повсюду. Геннадий, образованный человек в возрасте немногим более тридцати лет, чувствовал, что сходит с ума в совхозных деревнях под Ленинградом. «В совхозах грязь, непроезжие дороги, вы все время ходите в сапогах, — жаловался он. — Это надоедает. Ужасно надоедает! А ведь речь идет о совхозе, расположенном лишь в двух часах езды от Ленинграда! Есть у нас клуб, — продолжал он, — в старом деревянном доме, но в нем сыро, холодно, а фильмы крутят старые, которые вы уже видели дважды или даже четыре раза. Все там, как говорится, «под этим делом» — пьяные. Молодые предпочитают ездить в кино в Ленинград. Ходить по городу не в сапогах, а в туфлях! Чтобы хоть почувствовать себя не животным, а человеком. В городе вы чувствуете себя человеком».