В начале 70-х годов самые разные люди сетовали в личных беседах на то, что либеральные поэты 60-х годов утратили свой пыл: Евтушенко, худощавый, не лишенный личного обаяния человек с оттенком самовлюбленности, превратился в корыстолюбивого певца режима, сочиняющего гражданские стихи в духе преданности и нападающего на китайцев или чилийскую хунту; Рождественский начал писать «ширпотреб» или воспевать героев космоса и грандиозные советские стройки; Вознесенский капитулировал, заглушив звонкий голос своей юности и перейдя к созданию более осторожных, сложных по форме, но беззубых произведений; Ахмадулину перестали печатать вовсе. Такая же судьба постигла многих, например, братьев Стругацких с их политически направленной научно-фантастической прозой или Василия Аксенова, стоявшего во главе молодежной группы прозаиков в начале 60-х годов. Хуже того, как мне неоднократно говорили, действительно интересные произведения, созданные в 70-е годы, были написаны авторами «хрущевского поколения», теперь уже людьми средних лет, тогда как из среды молодого поколения 70-х годов не выделился ни один яркий талант, ни один интересный писатель, который дерзнул бы проявить непослушание и стать достойной сменой старшему поколению. «Чтобы иметь возможность сказать хоть что-нибудь вообще, вы уже должны быть кем-то», — тонко заметил один молодой литературный критик. «Сейчас дерзким молодым писателям ломают хребет еще до того, как они начнут свой путь», — добавил человек постарше. Однажды в личной беседе Вознесенский признался, что никогда не смог бы начать как либеральный поэт и завоевать репутацию такового в консервативной атмосфере 70-х годов.
Более того, в эти годы началась утечка жизненных соков и талантов советской культуры. Не только Солженицын был насильно выдворен из страны — отправились в изгнание и другие известные писатели, в том числе Иосиф Бродский, пожалуй, наиболее талантливый из современных русских поэтов, Виктор Некрасов, известный автор романа «В окопах Сталинграда», диссидент-сатирик и блистательный литературный критик Андрей Синявский, острый писатель-диссидент Владимир Максимов. Страх задохнуться в условиях полностью зажатой в тиски духовной жизни заставил эмигрировать инициативных представителей творческой интеллигенции и в других областях искусства. Мстислав Ростропович, измученный официальным «карантином», наложенным на него за оказание помощи Солженицыну, уехал на Запад вместе со своей женой, оперной певицей Галиной Вишневской, чтобы получить возможность вернуться к нормальной концертной деятельности. Даже не имевший никакого отношения к политике молодой Михаил Барышников — ведущий танцовщик балетной труппы Ленинградского театра оперы и балета им. Кирова и один из самых привилегированных артистов Советского Союза — попросил в 1974 г. политического убежища в Канаде и позднее заявил, что пошел на это из-за убийственного консерватизма культурной жизни в России. Ему хотелось танцевать балеты на музыку Шенберга и Веберна, ставшую современной классикой, но идеологическая комиссия при Министерстве культуры запретила это, заявив, что «их музыка не годится для балета». По той же причине начал кампанию за право эмигрировать и Валерий Панов — еще одна звезда балета театра им. Кирова.
Эти примеры свидетельствуют не только о всеподавляющем контроле, которому подчинена культурная жизнь России, но и о затхлой духовной атмосфере вообще в стране. Из своей культурной жизни сегодня Советский Союз выбросил большую часть достижений культуры XX века — абстрактное искусство, современный балет, прозу потока сознания. Недавно умерший Дмитрий Шостакович фактически был единственным значительным композитором двенадцатитоновой музыки, и это — в стране, которая буквально заполнила и поразила мир богатством музыкальной культуры и литературы в XIX — начале XX веков. Сегодня балет Большого театра и Государственный симфонический оркестр при всем их техническом совершенстве (а их действительно стоит посмотреть и послушать) все еще в основном исполняют репертуар XIX века. В литературе, в театральном искусстве также поныне господствуют каноны классики XIX века.
