Ощущение бесполезности борьбы и разочарование овладело даже наиболее «твердокаменными» активистами. Когда Синявский и Даниэль после долгих лет возвратились из сибирской ссылки, они не присоединились к активным диссидентам, а замкнулись в себе. Наталья Горбаневская, молодая поэтесса, помещенная в психиатрическую лечебницу за участие в короткой демонстрации на Красной площади в знак протеста против советского вторжения в Чехословакию, выйдя из больницы, вернулась к поэзии и воспитанию своего ребенка, а не к активной деятельности. Другие, подобно Ларисе Богораз, Анатолию Марченко и Александру Гинзбургу, которым власти запретили возвращение в Москву, тоже притихли. Впоследствии, в 1975 г., Марченко был повторно отправлен в лагерь строгого режима — за возвращение в Москву; другого известного диссидента, Андрея Амальрика, постигла та же судьба, когда осенью 1975 г. он попытался возобновить активную деятельность после 6 лет, проведенных в Сибири.
Мне представлялось логичным, что само начало разрядки должно было воодушевить советских интеллектуалов, особенно ученых, на сплочение вокруг Сахарова и Медведева с их призывами к большей свободе непосредственных научных контактов с Западом и обмена информацией. Однако русская интеллигенция хранила по этому поводу потрясающее молчание, а власти усилили тщательный контроль всех каналов поездок и контактов с Западом и использовали возможность обменов между Востоком и Западом как новое средство идеологического подчинения интеллигенции.
Мне часто рассказывали, что даже незначительное отклонение от линии партии, не говоря уже об открытом диссидентстве, немедленно использовалось как предлог для исключения ученого из делегации, отправляющейся за границу, или для запрещения научному работнику участвовать во встрече с приехавшими группами западных ученых. Я сам знал случай, когда тем, кто слишком свободно и слишком много разговаривал с иностранцами, отказывали в разрешении на следующую поездку. Люди стали заботиться о политической чистоте своей репутации и о демонстрации своей благонадежности.
«Вы, американцы, на самом деле не понимаете, как действует наша система, упрекал меня молодой биолог. — Вы предполагаете, что разрядка автоматически «откроет» нашу систему. Для благонадежных «партийных» ученых она, действительно, находка. Они все время ездят за границу. А мы, остальные, если мы хотим иметь хоть какой-нибудь шанс на это, должны вести себя безупречно. Таким образом, вам ясно, что разрядка дает властям лишь новые способы поощрять и наказывать нас».
Киносценарист средних лет, выезжающий в страны Восточной Европы, но никогда не получавший разрешения на поездку на Запад, язвительно говорил: «Я знаю писателей, которые подпишут любое заявление, любое разоблачение — Сахарова или кого угодно другого — по указке властей, чтобы получить разрешение на публикацию или на поездку за границу. Я знаю ученого, который не остановится ни перед чем, чтобы поехать в Японию. Вы должны понять, какая это коварная штука; 90 % пойдут на это. За трехнедельную поездку в Японию они готовы донести даже на своих коллег».
«В последнее время технология репрессий стала более утонченной, — заметил однажды в разговоре со мной Рой Медведев. — Раньше репрессии проводились в гораздо больших масштабах, чем это было нужно режиму. Сталин уничтожил миллионы людей, хотя арест какой-нибудь тысячи уже обеспечил бы ему полный контроль над народом. Наши правители никогда не знали чувства меры, но, в конце концов, они обнаружили, что не обязательно заключать людей в тюрьмы или психиатрические больницы, чтобы заставить их замолчать. Существуют и другие способы.
Именно тот упор, который Солженицын и другие делают на массовом сталинском терроре, заслонил перед внешним миром более утонченный, но чрезвычайно мощный советский механизм принуждения, действующий в 70-е годы. Современная авторитарная машина в СССР более эффективна, хотя и не столь впечатляюща, как сталинская модель; она обеспечивает почти полный конформизм общественной жизни при значительно меньшем использовании физического насилия. За прошедшие годы люди уже достаточно обработаны для подчинения.
КГБ сохраняет свой огромный грозный аппарат — численностью приблизительно 500 тыс. человек, по оценке осведомленных западных источников. Время от времени я ощущал это на себе — и когда за мной неотступно следовали на улицах Еревана и Риги, и когда в Средней Азии агенты КГБ «развлекали» меня за ресторанным столиком, не подпуская к нему рядовых граждан, и когда прокалывали шины моего автомобиля около квартиры Сахарова, находящейся под бдительным наблюдением, ведущимся из ночного дежурного «такси».
