В своей тактике по отношению к убежденным диссидентам режим стал значительно жестче и в то же время избегал крайностей. Некоторые диссиденты приписывали большую тонкость новой тактики Юрию Андропову, возглавившему органы госбезопасности в 1967 г., которого многие считают одним из самых умных членов Политбюро. Кроме того, и политика разрядки тоже диктовала необходимость в большей осторожности. Так, в моменты, требующие особой осмотрительности, например, перед визитом важного западного руководителя, в критический период переговоров между Западом и Востоком или перед поездкой Брежнева на Запад, власти старались избегать применения сокрушительных мер подавления инакомыслящих. В провинции, куда иностранные дипломаты и корреспонденты не допускались, аресты и суды продолжались без помех. Однако в Москве органы госбезопасности тщательно выбирали время проведения репрессий и хитро и осторожно делали различие между известными диссидентами, санкции против которых немедленно вызвали бы сочувствие и волну протеста на Западе, и менее значительными, малоизвестными людьми, расправа с которыми может пройти незамеченной, не вызвав опасности ухудшения атмосферы разрядки.
Поэтому Сахаров и Солженицын избежали суровых приговоров, тогда как их друзьям пришлось намного хуже. Я уже говорил о репрессиях, которым подверглись коллеги Сахарова. После высылки Солженицына из страны один из его друзей кибернетик Александр Горлов, случайно наткнувшийся на агентов КГБ, переворачивавших все вверх дном на даче Солженицына во время обыска в 1971 г., был бесцеремонно уволен с работы и на всю жизнь попал в черный список за один единственный поступок, совершенный из чувства дружбы. Значительно хуже обстояло дело с молодым болезненным человеком, архивным работником, Габриэлем Суперфином, который часть рабочего дня посвящал исполнению обязанностей личного секретаря Солженицына. Суперфина увезли в Орел, маленький провинциальный город, где в течение восьми месяцев содержали в одиночном заключении, и после отказа на суде от собственных показаний, которые у него вынудили во время бесконечных допросов, он был приговорен к семи годам заключения в лагерях с последующей ссылкой в Сибирь. И все это — за проступки, значительно менее серьезные, чем те, которые совершил сам Солженицын.
Подобных случаев множество, потому что советские власти с такой же неизменностью учитывают положение и известность диссидентов, с какой следят за неукоснительным соблюдением иерархии в собственном партийном и правительственном аппарате. Людям, имеющим международный престиж, сходят с рук такие поступки и заявления, которые оказались бы гибельными для диссидентов, не пользующихся известностью. Лидия Чуковская, воинствующая писательница, которую, в конце концов, все-таки исключили из Союза писателей за предоставление убежища Солженицыну и защиту Сахарова, неоднократно указывала на то, что «маленьких людей» в отдаленных городах судят и отправляют в заключение всего лишь за хранение некоторых из ее антисталинистских статей и документов протеста, тогда как она, находясь в какой-то степени под защитой своей известности и родственных связей, все еще на свободе. Такой преднамеренно двойственный подход не только приводит к изоляции наиболее известных диссидентов, но и заставляет их мучиться чувством вины за то, что другие, выступая в поддержку их идей, рискуют гораздо больше, чем они сами.
Другой деморализующий метод, исключительно успешно применяемый КГБ, заключается в том, что его агенты натравливают различные группы диссидентов друг на друга, играя при этом на естественном чувстве самозащиты, ибо диссиденты всегда должны быть настороже, опасаясь осведомителей. Я помню страдальческий взгляд одного писателя, когда он рассказывал мне, как КГБ распространило разросшуюся со скоростью раковой опухоли клевету, будто он — один из их агентов, чтобы отравить ему жизнь и разрушить его связи с друзьями. Полемика Сахаров—Солженицын—Медведев, хотя и возникшая без участия КГБ, приняла, к сожалению, настолько язвительный личный характер, что обострила отношения во все более суживающемся кругу диссидентов. Однако наиболее значительным и губительным по своим последствиям было дело Петра Якира, отец которого — один из ведущих генералов советской армии — был репрессирован и казнен Сталиным в 1937 г.
