Бессмысленный спор продолжается таким же суконным языком, а героиня повести в это время вспоминает, как она испугалась, узнав, что беременна вторым ребенком. Ее сыну Котику было всего полтора года, когда она обнаружила, что снова беременна. «Я пришла в ужас, я плакала, записалась на аборт, — вспоминает она, — но я не чувствовала себя готовой к этому». Симпатичный доктор уговорил ее не делать аборт, вселив надежду, что родится дочка. Муж Дима был за аборт, но уступил и, когда она ушла в декретный отпуск, взял дополнительную работу.
Одним из наиболее удивительных мест в повести является откровенная критика и мужем, и женой хваленых советских яслей для детей в возрасте от года до трех. Дима и Ольга жалуются, что 28 детей в группе, где одна «воспитательница», — это слишком много. Они переживают, что их маленькая дочка так тоскует по матери, что судорожно вцепляется в нее ночью и не дает отвести себя в ясли утром. Родителей расстраивает, что дети так часто болеют, заражаясь от других малышей. В минувшем году почти треть своего рабочего времени (в общей сложности 76 рабочих дней) Ольга просидела дома, на больничном по уходу за детьми. Она боится, что если не выйдет на работу еще один день, у нее будут неприятности, и поэтому утром тащит свою дочурку в ясли после ночной рвоты.
И все же работу Ольга считает настолько необходимой для самоутверждения, что приходит в негодование, когда Дима предлагает ей не работать несколько лет, чтобы заняться только детьми. «Но то, что предлагаешь ты, это просто… меня уничтожить», — кричит она ему сквозь слезы.
Бывает в этой неделе и светлые минуты, когда Ольга ненадолго забегает в библиотеку, чтобы почитать иностранную научную периодику и вообще полистать разные иностранные журналы; когда она одерживает маленькую победу, исподтишка сунув парикмахеру «на чай» и добиваясь благодаря этому красивой стрижки, только что выйдя из рук его коллеги-халтурщика, превратившего ее лицо в «равнобедренный треугольник»; когда она внезапно решает пройтись до дому пешком, наслаждаясь природой; когда в воскресенье, выкроив время среди нескончаемых домашних дел, она катается с мужем и детьми на санках. Впрочем, в семье происходят и бесконечные ссоры, хотя Дима — хороший муж, лучше многих. Он помогает ей мыть посуду, иногда ходит в магазин, в выходные дни часть времени посвящает детям, изредка помогает одевать их. Но Ольга чувствует себя обиженной каждый раз, когда видит, как он по вечерам, прихлебывая чай, просматривает научные журналы, пока она возится по хозяйству. Как-то воскресным вечером, когда она хочет пришить к платью оторвавшуюся пуговицу, на что всю неделю у нее так и не нашлось времени, Димина просьба погладить ему брюки приводит ее в ярость. Падая без сил в постель после воскресного дня, она чувствует себя не в силах выносить такую жизнь: «Я действительно потерялась — потерялась в туче дел и забот».
Стороннему наблюдателю может показаться, что автор повести сгущает краски, но я слышал от нескольких женщин, что они — «точь-в-точь Ольги», и я уверен, что таких Ольг значительно больше в России, чем преуспевающих представительниц женского пола типа Марии Федоровны. В советской прессе нередко можно прочесть жалобы женщин на то, как тяжело им справляться с домашними обязанностями и на резкий отпор мужей в ответ на все попытки привлечь их к помощи по дому. Эти жалобы — доказательство того, что история Ольги отражает основную причину трений, возникающих во многих русских семьях. Еще одним доказательством этого является высокий процент разводов (по официальным данным за 1971 г. он составляет 28 %, а в Америке 43 %, но в Москве, как говорят, число разводов приближается к 50 %). Семейные разногласия обостряются из-за тяжелого положения работающих женщин и тесноты квартир, где почти нет места для уединения.
И все же история Ольги нетипична в трех аспектах: в отличие от большинства русских женщин, живущих в городе, у нее есть второй ребенок; ей повезло — она сумела устроить обоих своих детей в детские учреждения (сад и ясли), что удается только примерно половине городских семей из-за нехватки мест в этих учреждениях (что касается сельской местности, это доступно, по примерным данным, только четвертой части всех семей); у нее нет
