Журналист: Вилен Фёдорович, я теперь понимаю, почему вас все называют по имени –
Художник: Да, это имя означает ужасный, гадкий (или не простой, сложный, как для себя отмечаю я). Известный французский актёр Жан Маре носил настоящее имя Вилен. Но это ему не помешало стать Жаном, а потом сыграть ряд ролей, где он борется против лжи, зла, коварства и неправды. Если хотите, я себе и присвоил это имя только потому, чтобы заострить эти вопросы нашего времени.
Мне приснился загадочный сон. Пёстрые таитянские пейзажи с пальмами, очертаниями гор, с дикими свиньями, подрывающими эти пальмы, с кокосовыми орехами и хорошенькими таитянками. Правда, едкий жёлтый цвет их кожи несколько смущал меня. А вот и хозяин хижины, вокруг которой собрались эти женщины, две коровы, козы и дети художника. Знакомьтесь, это знаменитость из Франции, самодеятельный, но, говорят, очень талантливый французский художник Поль Гоген. Он в широкополой шляпе, с горбинкой на носу, как будто этот нос сломанный. Наверное, он из бродяг-недоверков, или из бывших моряков, или боксёров, жизнь которых не сложилась в Европе, теперь он в Южных морях грезит о счастье. Здесь его ринг, и здесь его дом, похожий на бриг… Он живёт с 13-летней девчонкой, которая ему скоро родит ещё одного ребёнка.
Но к делу. Я давно хотел поговорить с этим странным человеком и загадочным художником, имя которого теперь знает весь мир. А вот меня не знает никто, да и вряд ли узнает… потому, что я сижу в тюрьме, верней, это очередной мой «Печор-лагерь», справа от меня параша, слева – нары, а впереди кованая дверь, в глазок которой глядит на меня мент, он просил меня написать лозунг «Слава КПСС!» или «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». Но я отказался, посему и засел за этот дневник, верней, это диалоги, что приснились мне вчера.
S.I.: Здравствуйте Поль Гоген, разрешите представиться – Иконников.
P.G.: Добрый день, У меня во рту сухо – теперь мой девиз: ни капли спиртного, поэтому, извините, отвечать буду сухо.
S.I.: Мой дорогой Гоген, ведь мы с вами родственники.
P.G.: Это по какой линии? По линии моей бывшей жены, датчанки?
S.I.: Берите северней, я из России.
P.G.: Россия… эта страна граничит с Полярным кругом, кажется, медведи у вас ходят по просёлкам круглый год и адски холодно…
S.I.: Холодно? Это преувеличение. Давайте поговорим о другом. Как это вас угораздило очутиться в отличной компании Поля Сезанна, Камилла Писсаро и Винсента Ван Гога? Ведь вы теперь такая же знаменитость, как и они.
P.G.: Это глупый вопрос. Но я отвечу на ваш глупый вопрос ещё более глупым вопросом: вы что, как ияи они, тоже художник?
S.I.: Немного… видите ли…
P.G.: Вижу! Настоящий художник всегда отвечает «да» или «нет». А вы, по-моему, только посредственность, вроде Шуффенекера, который сломался, не начав путь. Или я ошибаюсь?
S.I.: Это правда. Это жестокая правда.
P.G.: Чем обязан вашим визитом сюда? Если вы засланный шпион моей жены Мете Гад, то мне не о чём с вами говорить. А если вы действительно художник, то карты на стол! Покажите картины.
S.I.: Я привёз вам несколько этюдов.
P.G.: Этюды? Давайте посмотрим. Но это же перепевы Писсаро и моих мотивов Бретани. Пока это слабовато, но для начала неплохо. Вам, кажется, кое-что дано.
S.I.: Благодарю, ваша честь. Вы строгий судья. Но мне эти ваши слова дороже всей самой строгой и въедливой критики. Ведь теперь не достучаться до правды – теперь никому невдомёк, что и вы не первичны, дорогой Гоген. Увы, вы вторичны, верней, не вы и ваше экзотическое таитянское творчество вторично. Нет, ваша великая Муза вторична! Эта же Муза уже посещала нашу землю, и где бы вы думали? На Севере, в России. Наши великие русские иконописцы уже давно, ещё задолго до вас,
P.G.: Покажите. (Заглядывает в мой рюкзак, и мы оба вынимаем несколько репродукций русских икон: «Апостол Павел», «Макарий Египетский», «Богородица» из Деисусного чина Благовещенского собора и великую «Троицу» Андрея Рублёва.)
