Внук его Борис умолял его покориться, как и умоляли окружающие бояре и боярин Димитрий. Но на все их просьбы он говорил только:
— Не погублю и для вас своей души!
Затем он сбросил с себя княжескую мантию и, подняв руки, прибавил:
— Берите славу мира, а я хочу славы небесной.
В эту минуту татары, как хищные звери, бросились на него, нанесли несколько ударов в сердце и начали топтать его ногами.
Русские стояли при этом и с ужасом молча смотрели на мученическую смерть. Только боярин Феодор не приходил в ужас, а громко пел хвалы мученику.
Наконец какой-то вероотступник Доман сжалился над князем и отсек ему голову, в последний раз прошептавшую: «Христианин есмь!»
Боярин Феодор был убит точно таким же образом.
Христианская церковь признала их обоих святыми.
Бояре вернулись обратно в Россию вместе с Борисом и привезли тела мучеников.
Прошло много лет и хотя Россия находилась под татарским игом, но не все же были в ней несчастливы.
Киев расцвел по-прежнему, хотя в нем не стало церквей и роскошных зданий в византийском вкусе.
Посреди фруктового густого сада стоял небольшой домик, чистенький и богатый. В этом домике жила счастливая семья Чебушовых. Юрий и Фрося жили окруженные детьми и внуками. Татары не трогали Юрия, так как думали, что он был взят в плен венгерцами, и сам Юрий постоянно поддерживал это мнение.
Татьяна Юрьевна едва уже двигалась от старости и верная Стеша ни на минуту не отходила от нее.
Хотя все они были счастливы, но ни на минуту не теряли сознания, что над ними тяготеет татарское иго.
На одной из улиц Белого города в Москве стоял красивый бревенчатый дом. На улицу он выходил двумя окнами, разделявшимися небольшою перекладинкою. Хотя дом был и новый и украшенный резьбою, но вместо стекол в окнах была вставлена слюда. Большой двор был обнесен досчатым забором, с дубовыми воротами и калиткою.
У окна, выходившего на улицу, сидел красивый мужчина, лет двадцати с небольшим, с окладистою русою бородкою и с добрыми, голубыми глазами. Он тревожно смотрел в окно на улицу.
— Да ты, Петруша, может-быть, напрасно тревожишься? — сказала молодая женщина, стоявшая посреди избы, — когда же мог приехать Василий?
— Не напрасно, Ириша! — отвечал Петр, — в лавку приходили ко мне бояре и сказывали, что Василий схвачен и что плохо ему, я уже сбегал к Федьке и просил его придти сюда. Он стрелец во дворце, может-быть, кое-что и слышал.
Молодая женщина, с большими черными глазами, была в красном волоснике, крепко связанном на лбу и совершенно закрывавшем волосы; поверх красной рубахи был надет синий, суконный летник, застегнутый под самое горло и с длинными, широкими рукавами, висевшими позади. Летник этот, сшитый как мешок, походил на сарафан. Длинные золотые серьги, с блестящими камнями, показывали, что эти люди были не из бедных.
Петр Шибанов считался в детстве рабом князя Курбского, но потом был отпущен, расторговался и стал зажиточным купцом. Жена его, Ирина Ивановна, тоже была из зажиточной семьи, любя вышла замуж, и жили они спокойно, припеваючи, пока над новым домом их не показались грозные тучи.
— Ну, вот и Федька идет! — проговорил Шибанов.
Кольцо в калитке звякнуло и по снегу заскрипели шаги высокого, красивого стрельца. В сенях стрелец стряхнулся, обтер ноги и, отворив низенькую дверь, вошел в горницу; прежде всего перекрестился перед иконами, занимавшими не только угол, но чуть что не половину стены из чисто выскобленных бревен и затем, поздоровавшись, опустился на широкую лавку, тянувшуюся вдоль всей горницы.
— Ну, Федя, ты знаешь, зачем я звал тебя? — сказал Шибанов.
— Я сам хотел к тебе придти, — отвечал Федор, — забуду ли я когда-нибудь, что Иришины родители приютили меня сироту?
— Говори скорее, что слыхал, что знаешь? — прервала его Ириша.
— Не слыхал, а сам видел, — вполголоса отвечал Федор, — мы стояли на часах и я был у самой двери. Царь сидел на своем троне, а какой-то боярин читал ему грамоту. Вдруг царь весь затрясся и закричал: «Привести его сюда»! Сейчас-же к нему привели твоего брата Василия и подвели близко, близко… Василий, как посмотрел на царя и точно хотел отступить, но не успел… Царь своим посохом — а у него наконечник острый, преострый! — уперся ему в ногу и проколол сапог и ногу, так что кровь потекла по ковру…
— И что же Василий? — крикнул Шибанов.
— Не моргнул. «Читай»! — крикнул царь боярину и боярин стал читать. Хоть душа у меня и ушла в пятки, но я стал прислушиваться и понял, что это читалось письмо от вашего князя Курбского. Князь-то ведь ваш бежал в Литву…
— Знаем, — ответила Ириша.
— И оттуда прислал письмо с Васькой…
— Неправда! — уверенно сказал Шибанов, — ты знаешь, какой князь был хороший человек? Ну может ли это быть, чтобы он послал на верную смерть своего любимого и верного слугу?..
— Ну, уж я не знаю как, а письмо было прислано и его читали царю, а царь готов был Ваську разорвать. Тяжело ему, бедному, теперь в темнице!..