Между тем Ермак шел по реке Туре, переступая с камня на камень, с горки на горку, и дошел до той горы, в которой скрывались неромкаровцы. Гора под Ермаком дрогнула, зашаталась, обрушилась в реку Туру и запрудила ее. Все неромкаровцы были заживо засыпаны и похоронены под обрушившейся горой. Эта гора от множества пролитой в недрах ее крови стала называться «Кровавою» горою, горою «Красною». А река Тура навсегда изменила в том месте свое течение и обошла гору с левой стороны, отчего сделала около Красной горы большую дугу; там и поныне еще видно ее старое русло. В горе той, говорят, и поныне лежат неоткопанные богатства неромкаровцев.
Еще до Разина, услышите на Волге, Ураков разбойничал, только давно уже это было. Стенька совсем мальчишкой, лет пятнадцати, в шайку к нему пришел из Ярославля, и в кашевары поступил. Скоро не поладил он с атаманом. Идет раз судно купеческое, Ураков и хотел его остановить, а кашевар кричит: — Брось! Не стоит: бедно! Тот и пропустил. Идет другое судно. Стенька опять кричит: — Бедно! Брось! Пропустил атаман и это судно, только озлился на Стеньку и ударил в него из пистолета, а Стенька хоть бы пошатнулся, вынул пулю да назад и подает: — Возьми, — говорит, — пригодится в другой раз. Ураков со страху наземь упал, а шайка — врассыпную, потому как такого чуда ей видеть не доводилось. После того Стенька Уракова разряженным пистолетом застрелил и сам атаманом стал. И пошел Стенька разбойничать да вольничать…
Разин и воитель был великий, а еретик — так, пожалуй, и больше, чем воитель!.. Бывало, его засадят в острог. «Здорово, братцы!» — крикнет он колодникам. — «Здравствуй, батюшка наш Степан Тимофеевич!» А его все знали! «Что здесь засиделись? На волю пора выбираться». — «Да как выберешься? — говорят колодники. — Сами собой не выберемся, разве твоими мудростями!» — «А моими мудростями, так, пожалуй, и моими!» Полежит так маленько, отдохнет, встанет. «Дай, — скажет, — уголь!» Возьмет этот уголь, напишет тем углем на степс лодку, насажает в ту лодку колодников, плеснет водой: река разольется от острога до самой Волги; Стенька с молодцами грянут песни — да на Волгу! Ну и поминай как звали!
Захватил Стенька Разин себе полюбовницей дочку самого султана персидского… Облюбил эту султанскую дочку Разин, да так облюбил! Стал ее наряжать, холить… сам от нее шагу прочь не отступит: так с нею и сидит! Казаки с первого начала один по одном, а после и круг собрали, стали толковать: что такое с атаманом случилось: пить не пьет, сам в круг нейдет, все со своей полюбовницей-султанкой возится! Кликнуть атамана! Кликнули атамана. Стал атаман в кругу, снял шапку, на все четыре стороны, как закон велит, поклонился да и спрашивает: «Что вам надо, атаманы?» — «А вот что нам надо: хочешь нам атаманом быть — с нами живи; с султанкой хочешь сидеть — с султанкой сиди! А мы себе атамана выберем настоящего. Атаману под юбкой у девки сидеть не приходится!» — «Стойте, атаманы! — сказал Стенька, — постойте маленько!» Да и вышел сам из круга. Мало погодя идет Стенька Разин опять в круг, за правую ручку ведет султанку свою, да всю изнаряженную, всю разукрашенную, в жемчугах вся и в золоте, а собой-то раскрасавица! «Хороша-то хороша», — на то ему отвечали казаки. — «Ну теперь ты слушай, Волга-матушка! — говорит Разин, — много я тебя дарил-жаловал: хлебом-солью, каменьями самоцветными; а теперь от души рву да тебе дарю!» Схватил свою султанку поперек, да бултых ее в Волгу! А на султанке было понавешано и злата, и серебра, и каменья разного самоцветного, так она, как ключ, ко дну и пошла!
