— Коробочку спичек, — весело сказал Кубарик.
Никто не засмеялся.
— И велика ли коробка? — деловито осведомился Василий Трофимыч.
— Полсотни штук.
— По двадцати копеек за спичку, — подсчитал Семен.
Тут они, мужик и услужающий, значительно переглянулись.
— Беда в вашем государстве, — так решил Василий Трофимыч, отходя. — Беда… деньги дешевы!
— Беда, — поддакнул и Семен, удаляясь на зов хозяйки.
— Государство всё то же, что и у вас — Россия, — сердито заметил Ваня.
— А коли так, то вдвойне беда, — сказано было ему.
— Хорошего мало, — согласился Кубарик и выпил водочки.
— То ли ещё будет, — добавил Ваня Сорокоумов пророческим тоном. — Но ничего, выстоим.
— Меня уж вчера приходили раскулачивать, — сообщил Кубарик.
— Кто? — насторожился Ваня.
— Какой-то деятель в кожаном пальто… Мухин его фамилия. И с ним ещё трое раздолбаев.
Ваня оглянулся: да, они сидят в теплой харчевне, самовар шумит на большом столе за которым женщина, похожая на купчиху… по крайней мере именно такими представлял себе Ваня купчих; мужики тут и там разговаривают о своём; кто-то вошёл… кто-то вышел…
— Приехали на двух подводах, — рассказывал Кубарик, — и сразу ко мне, как по наводке…
— Погоди, а как они добрались-то до тебя? Тем более на подводах.
— Вот этого я не знаю. Приехали, и всё тут. Вошли в избу мою, стали добро считать: сколько телевизоров, сколько диванов… Меня обозвали кулаком и мироедом, потом деклассированным элементом. И уж хотели выносить вещи, но я шарахнул из двухстволки поверх голов, они и ноги вверх… Кубариками выкатились! Целый день оборону держал, два приступа было, один раз пришлось врукопашную. Они хотели дом мой поджечь, но тут подмога пришла.
— Кто? Вот эти? — Ваня кивнул на сидевших в харчевне.
— Нет. Как тебе сказать… ты не поверишь… Белогвардейцы! Ей-богу, Иван, самые настоящие. Офицер ихний меня папироской угощал из золотого портсигара. Папироска — словно бы дамская, потому как табачок слабый и душистый. С офицером мы сошлись, Иван, душа в душу. Я ему на гармони сыграл — не что-нибудь, а «Гори, гори, моя звезда». Вот так. И ещё «Не пробуждай воспоминаний». А он песню мне напел, как в подарок, весёлая! А я ж на лету любую мелодию схватываю!
Ваня слушал молча. О чём спрашивать: дело ясное, что дело тёмное.
— Они были на конях?
— Ну! Летучий отряд… как скорая помощь. Офицер этот распорядительный такой оказался, а в драке горячий. По-моему, они этого Мухина пристрелили, как собаку. Потому что он им всё про мировую революцию кричал. Увели его за крайние сараи да там и шлепнули. Я два выстрела слышал. Потом ходил туда, да ведь снег всё скрыл! Такие дела.
«Как бы не явились раскулачивать к нам в Лучкино», — подумал Ваня и встал, говоря:
— Мухины бессмертны: убьют одного, на его место найдется другой. Всегда есть охочие пограбить. Ты домой собираешься?
— Нет, — покачал головой Пал Палыч. — Я останусь. Мне тут хорошо и без телевизоров да холодильников. Никак не могу уйти: баба больно красивая. Я ей магнитофон обещал подарить… или холодильник, как ты думаешь?
Только тут Ваня заметил метку на его рукаве, спросил:
— Что это у тебя?
— Знак, — построжав взглядом, молвил Кубарик. — седьмого молниеносного легиона.
— Что это такое?
— Тайная организация.
— Пал Палыч, если ты замышляешь свержение существующего государственного строя, тебе отрубят голову. Как раз на дубовой плахе, как у тебя в песне поётся. Выйдет на Лобное место палач в красной рубахе, злое сердце его взыграет, и покатится твоя удалая голова. Имей это в виду.
— Да ты же видишь: нет никакого государства. Всё рухнуло. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
— Это верно, — сказал Ваня, направляясь к двери.
Уже возле двери подскочил к нему Семён с лукошком, опять повеличал «степенством».
— Ваше степенство, возьми на дорожку снеточков сушёных с Переславля. Проезжающие страсть любят их. Понравится — на обратном пути закупишь хоть целый воз… или обоз. Только уговор: денежки готовь другие.
Говоря так, он совал снетки горстями Ване в один карман и в другой.
Кубарик попрощался с ним, сказал:
— Иван, помни: мы люди русские, славяне. Знаешь, как наши братья поляки говорят? «
— Ладно, — отозвался Ваня. — Я о своём долге помню.
Когда спускался с крыльца, на него из окна смотрели, переговариваясь, женщина-купчиха и Кубарик, а в другом окне мужики незнакомые.
Ваня потоптался неуверенно возле коновязи, и тут к нему как бы придвинулась стена снега и уходящая вверх ледяная лестница… Поднимаясь по ней, попробовал снеточков — куда как хороши! В меру солененькие, с рыбным духом, вкусные…
