В деревне Починок по зимам живёт всего один человек — как раз этот Паша, потомственный гармонист и потомственный пастух. Деревенька стоит на живописном месте — и лес рядом, и речка в крутых берегах. Сюда летом охотно приезжают дачники, они тут все дома скупили, но по осени городские эти жители покидают деревеньку до весны, а самые ценные вещи свои ради сохранности свозят в Пашин дом, потому у Кубарика зимой штук пять телевизоров, столько же холодильников, кресла да диваны. А в подполе банки с компотами да вареньями.
Забогатевший вдруг Паша живёт, не тужит; коли идёшь через деревню — из его дома слышны звуки гармошки или балалайки. Он даже сочинил пару песен… впрочем, он называл это романсами.
Вот так, совсем даже неплохо.
Другой его романс был о любви, как ему и полагается быть:
Тоже неплохо… особенно если принять во внимание мастерскую игру на гармони, да и на балалайке тоже.
Но нынче что-то молчалив Кубариков дом. На дверях замок. А то неплохо бы поинтересоваться, откуда в деревне появилась «Харчевня» с молодой женщиной в окошке.
Далее путь был знаком: по изгороди огородной, по выгону в сторону леса. Теперь-то не заблудишься. Вскоре вышли и на тот проселок, что ведёт в сторону Лучкина и в Пилятицы.
Впереди за движущейся снежной пеленой проступила тёмная полоса, потом показались ольховые кусты, стоявшие стеной. За ними вплотную лес еловый. Тут уж не заблудишься: идёшь, как в ущелье, между заснеженными высоченными соснами да елями, стволы ближних деревьев видны довольно отчетливо, а вершины терялись в белой мгле.
На поляне, им давно облюбованной, он остановился, сбросил со спины сумку, досаждавшую ему:
— Давай отдохнём. Садись на то пёнышко.
Он всегда присаживался тут, шагая в школу или обратно. Затеял маленький костерик. Звук обламываемых сучьев не раздавался громко, а будто увязал в падающем снеге, как в вате. Не тихо было, а глухо.
— А ведь видел я где-то эту старушку! — сказал вдруг Ваня, заволновавшись. — Видел!
— Какую?
— А вот что с посошком нам попалась. Какой-то у меня с ней разговор был. Она ведь меня узнала…
— Ну, узнала, и что? Не бери в голову.
— Нет, всё не так просто… Кто-то иной в таком облике…
— Ой, да ну тебя, Дементий! Пойдём домой.
Но костёрок так славно разгорелся! Ваня бросал в него тоненькие сухие прутики, огонь карабкался по ним, как живой. И снежинки были живые, они шипели, бесстрашно опускаясь в него и погибая в нём. Катя с затаённоё улыбкой наблюдала, как он ловил снежинки на руку, разглядывал их, пока они таяли. На лице Ивана-царевича, обезображенном шрамами, было забавное выражение — младенческое любопытство и этакий исследовательский интерес одновременно. Катя закрылась варежкой, чтоб удержать смех.
Он отвлёкся мыслями и вспомнил о Кубарике.
— Знаешь, Паша мне в прошлый раз спел романс собственного сочинения. Надо бы записать слова… Там у него так:
Ваня уже напевал… Спутница слушала его с улыбкой.
— А что, неплохо, — одобрила она. — Неужто он сам сочинил? Врёт, небось. Что-то уж слишком грамотно.
— Сам. Каждый культурный человек должен уметь и песню сложить, и стихи сочинить.
— Я вот не смогу, — вздохнула Катя.
